Home > Chekhov > CHEKHOV TEXTS ON THIS SITE > ANTHOLOGIES AND ARTICLES > "A Confession" and other early Chekhov stories with a humorous touch
"A Confession" and other early Chekhov stories with a humorous touch
Wednesday 5 August 2026, by
TABLE OF CONTENTS
1. A CONFESSION, OR OLYA, ZHENYA, ZOYA (Исповедь, или Оля, Женя, Зоя) (1882) A thirty-nine year-old man writes to a lady friend who had asked him why he had never yet married, and explains with three examples of cases (there were many other occasions, these were just examples) when he had been on the verge of proposing to a woman he was in love with when something unexpected happened to ruin the event and the whole project. (2,300 words)
2. HOW I CAME TO BE LAWFULLY WED (О том, как я в законный брак вступил) (1883) The narrator recounts the decisive interview with his future wife, eagerly spied upon by their parents, when they had both confessed to each other that they loved someone else and were so overjoyed by these mutual revelations that their parents misunderstood the cause of their joy and opened up the champagne bottle to celebrate. (1,200 words)
3. THE STATIONMASTER (Начальник станции) (1883) A stationmaster fights against the boredom of his job in the middle of the night by dallying with the wife of the bailiff, but one night he espies the lady’s husband approaching with a stick and he almost gets run over by the train trying to escape. Only to find that the man had peaceful albeit mercantile intentions. (1,020 words)
4. A WOMAN’S REVENGE (Месть женщины) (1884) A doctor comes to the home of the Chelobitevs in answer to a call from the man of the house, but when he gets there he finds that the fellow has left in search of a dentist, and the doctor waits for a while before deciding to leave. Madame Chelobitev doesn’t have the five-rouble fee, but after a while a mutually satisfactory solution is reached. (1,000 words)
5. THE VAUDEVILLIAN (Водевиль) (1884) The actor Ivan Akimovich is visiting Maria Andreyevna, an ingénue actress, and has been standing there for five minutes just looking out the window without saying anything. He then declares in ever more awkward and embarrassed terms that he has something to ask her but just can’t bring himself to blurt out his request like a lout. Maria is certain that he wants to propose to her... (1,450 words)
6. EXAMINATION FOR A RANK (Экзамен на чин) (1884) Efim Fendrikov, a sixty-year-old postal clerk is about to be submitted to the all-important examination for a first-class rank and is nervous because the exam is to be carried out not only by the state inspector but also by the teacher Galkin, who’s angry with him because he’d made him wait his turn at the post office to register a letter. (1,250 words) [1]
7. WHAT IS TO BE DONE? (Надлежащие меры) (1884) The health commission in a provincial town starts out full of enthusiasm for its mission but quickly gets distracted by the wiles of the shopkeepers and the constant proffers of tidbits and especially vodka. (1,500 words)
8. A MAN AND A DOG CONVERSE (Разговор человека с собакой) (1885) Alexei is under the influence and starts off a monologue about man being first ashes and dust and then the crown of creation. When he hears a dog growling in front of his own doorway he takes that as a contradiction and breaks down, confessing tearfully to his many defaults and wrong-doings. The conversation with the dog becomes physical and Alexei is in very poor shape when he wakes up the following morning. (750 words)
9. IN A HOTEL (В номерах) (1885) Madame Nashatyrin is complaining to the proprietor of the hotel where she is staying with her two unmarried daughters about the uncouth behaviour of their next-door neighbour, a boorish and outspoken army officer. But when she learns that the officer is unmarried she changes her angle of attack. (980 words)
10. THE CHEMIST’S WIFE (Аптекарша) (1886) Two officers pass a chemist’s shop late at night and go in to buy knick-knacks and especially to talk to and flirt and perhaps more with the chemist’s attractive young wife. Things go well but the husband is right there sleeping away, for the moment... (2,000 words)
An e-book, with the original Russian texts in an annex, is available for downloading below.
The original Russian texts can also be seen here.
All of these stories have been translated specially for this site [2].
1. A CONFESSION, OR OLYA, ZHENYA, ZOYA
Ma chère, my dear, unforgettable friend, you asked me in your lovely last letter, among other things, why I’m still unmarried in spite of my 39 years.
My dear! I like the idea of family life with all my heart, and am unmarried only because that scoundrel fate didn’t will that I should marry. I’ve considered marrying fifteen times and never did – because everything in this world, especially my life, is subject to chance; everything depends on it! Chance is a despot! I’ll cite several examples for you showing why I’m still dragging out my life in abject solitude…
EXAMPLE 1
It was a delightful June morning. The sky was as clear as the purest Prussian blue. The sun sparkled in the river and glided its rays across the dewy grass. The river and the greenery seemed strewn with precious diamonds. The birds sang as if from they were reading from a score…
We walked along the alley strewn with yellow sand, and with happy breasts inhaled the scents of the June morning. The trees looked at us so tenderly, whispering something to us, something so beautiful, so tender... The hand of Olya Gruzdovskaya (who’s now with your police chief’s son) rested on mine, and her tiny little finger trembled on my thumb. Her cheeks were glowing, and her eyes... Oh, ma chère, those were wonderful eyes! How much charm, truth, innocence, cheerfulness and childish naivety shone in those blue eyes! I admired her blond braids and the tiny footprints her tiny feet left in the sand…
"I’ve dedicated my life to science, Olga Maksimovna," I whispered, afraid her little finger would slip off my thumb. "In the future, a professorship awaits me... I have questions on my conscience... scientific ones... A working life, full of worries, lofty... what do they call them... Well, in a word, I’ll be a professor... I’m honest, Olga Maksimovna... I’m not rich, but... I need a friend who, with her presence (Olga became embarrassed and lowered her eyes; her little finger trembled)... who, with her presence... Olya! Look at the sky! It is pure... but my life is just as pure, boundless…"
Before I could get my tongue out of that nonsense, Olya raised her head, yanked her hand away from me, and clapped her hands. Geese and goslings were coming towards us. Olya ran up to the geese and, laughing loudly, held out her little hands... Oh, what lovely little hands they were, ma chère!
"Ter... ter... ter..." the geese began to say, raising their necks and glancing sideways at Olya.
"Goose, goose, goose!" Olya cried, reaching out for a gosling.
The gosling was smart beyond his years. He ran from Olya’s hand to his father, a very large and stupid gander, and apparently complained to him. The gander spread his wings. The mischievous Olya reached for another gosling. Then something terrible happened. The gander lowered his neck to the ground and, hissing like a snake, strode menacingly toward Olya. Olya squealed and ran back. The goose chased her. Olya looked back, squealed louder, and turned pale. Her pretty girlish face was contorted with horror and despair. She looked as if three hundred devils were chasing after her!
I rushed to her aid and hit the goose on the head with my cane. The scoundrel managed to pinch the hem of her dress, and Olya, her eyes wide and her face contorted, her whole body trembling, fell onto my chest…
"What a coward you are!" I exclaimed.
"Beat that horrible gander!" she cried out, and burst into tears…
That frightened face of hers wasn’t so much naive nor childish but rather just idiotic! I cannot tolerate cowardice, ma chère! I cannot imagine myself married to a cowardly, fainthearted woman!
That gander ruined everything... Having calmed Olya, I went home, and her cowardly, idiotic face stuck in my memory... Olya had lost all her charm for me. I abandoned her.
ANOTHER EXAMPLE
You, of course, know, my friend, that I’m a writer. The gods have lit a sacred fire in my chest and I consider myself compelled to write. I am a priest of Apollo... Every single beat of my heart, every sigh of my breath—in short, I’ve dedicated myself entirely to the altar of the muses. I write, write and write... Take away my pen, and I’m dead! You laugh, you don’t believe me... but I swear it’s true!
But you, of course, know, ma chère, that Earth is a poor place for art. Earth is vast and abundant, but there’s nowhere for a writer to live in it. A writer’s an eternal orphan, an outcast, a scapegoat, a defenseless child... I divide humanity into two parts: writers and the envious. The former write, while the latter die of envy and perpetrate all sorts of nasty tricks on the former. I’m lost, lost, and will continue to be lost because of the envious. They’ve ruined my life. They’ve seized the reins of the writing profession, calling themselves editors and publishers and doing everything in their power to drown our brethren. Damn them!!
Listen…
I courted Zhenya Pshikova for a while. You, of course, remember that sweet, dark-haired, dreamy child... She’s now married to your neighbor, Karl Ivanovich Wanze (à propos: in German, Wanze means... bug! Don’t tell Zhenya that, she’ll be offended...).
Zhenya loved the writer in me. She believed in my destiny as deeply as I did. She lived by my hopes. But she was young and she couldn’t understand the afore-mentioned division of humanity into two parts. She didn’t believe in that division; she just didn’t believe it and one fine day we... separated.
I was living in the Pshikov’s dacha. I was considered the groom and Zhenya as the bride. I wrote and she read. What a critic she was, ma chère! She was as fair as Aristides and as strict as Cato. I dedicated my works to her… Zhenya liked one of them, and wanted to see it published, so I sent it to a humorous magazine. I sent it on July 1st and expected a response within two weeks. Well, July 15th arrived and Zhenya and I received the coveted mail. We quickly opened it and read the reply still standing there at the mailbox. She blushed, and I turned pale. The following was printed in that mail, addressed to me:
“Village of Shlendovo. G. M. B.
You don’t have an ounce of talent! The devil knows what you’ve piled up! Don’t waste your stamps and leave us alone. Do something else.”
Well, that was really stupid...It’s obvious that it was written by idiots.
“Mmmmmmm…” Zhenya muttered.
“What a bunch of scoundrels!” I muttered. “Isn’t that something! And you, Evgenia Markovna, you’re now smiling at my rejection?”
Zhenya thought for a moment and yawned.
"What then?" she said. "Perhaps you really do have no talent! They should know. Last year, Fyodor Fedoseyevich spent the entire summer fishing with me, and you just keep writing and writing... How boring!”
What? And that after sleepless nights spent together writing and reading! After our mutual sacrifice to the muses... Eh?
Zhenya lost interest in my writing, and consequently, in me. We parted. It couldn’t have been otherwise…
THIRD EXAMPLE
You, of course, know, my unforgettable friend, that I love music tremendously. Music is my passion, my element... The names of Mozart, Beethoven, Chopin, Mendelssohn, Gounod — these are not the names of men, but of giants! I love classical music. I reject operetta, just as I reject vaudeville. I am one of the most regular opera-goers. Khokhlov, Kochetova, Bartsal, Usatov, Korsov... wonderful people! How I regret that I don’t know those singers! If I knew them, I’d pour out my soul to them in gratitude! Last winter I went to the opera particularly often. I didn’t go alone, but with the Pepsinov family. It’s a pity that you’re not acquainted with that lovely family. The Pepsinovs subscribe to a box at the opera every winter. They’re devoted to music with all their souls... The adornment of this lovely family is Colonel Pepsinov’s daughter, Zoya. What a girl she is, my dear! Her rosy lips alone are capable of driving a man like me crazy! Slender, beautiful, intelligent... I loved her... loved her madly, passionately, terribly! My blood boiled when I sat next to her. You’re smiling, ma chère... carry on smiling! A writer’s love is unfamiliar, alien to you... A writer’s love is Etna plus Vesuvius. Zoya loved me... her eyes were always resting on mine, which were constantly fixed on hers... We were happy. A wedding was just one step away…
But our love died.
They were performing Faust. Faust, my dear, was written by Gounod, and Gounod is a great musician. On my way to the theater, I decided to declare my love to Zoya during the first act, which I don’t understand. The great Gounod wrote the first act in vain! Zoya and I retired to the foyer when the performance began. She sat there beside me, trembling with anticipation and happiness, mechanically playing with her fan. In the evening light, ma chère, she was beautiful, terribly beautiful!
"The overture," I declared to my love, "has given me some thoughts, Zoya Yegorovna... So much feeling, so much... You listen and you thirst... You thirst for something special and you listen" ... I hiccupped and continued: "Something so special... You thirst for something unearthly... Love? Passion? Yes, it must be... love..." (I hiccupped.) “Yes, love... Zoya smiled, blushed, and began waving her fan vigorously. I hiccupped again. I just hate hiccups!"
"Zoya Yegorovna! Tell me, I beg you! Are you familiar with that feeling?" (I hiccupped.) "Zoya Yegorovna! I await your answer!"
"I... I... don’t understand you…"
"I’m overcome with hiccups. It will pass... I’m talking about that all-encompassing feeling that... God knows what!"
"Drink some water!"
"I’ll explain myself, and then I’ll go to the buffet," I thought, and continued: "I’ll be brief, Zoya Yegorovna... You’ve probably already noticed..." I hiccupped and bit my tongue in frustration at the hiccups. "Of course you’ve noticed (I hiccupped)... You’ve known me for about a year... Hm... I’m an honest man, Zoya Yegorovna! I’m a hard worker! I’m not rich, that’s true, but..." I hiccupped and jumped up.
"Drink some water!" Zoya advised.
I took a few steps near the sofa, put my fingers over my throat and hiccupped again. My God, I was in the most terrible position! Zoya stood up and headed for the box. I followed her. As I let her into the box, I hiccupped and ran to the buffet. I drank about five glasses of water, and the hiccups seemed to subside a little. I smoked a cigarette and went to the box. Zoya’s brother stood up and gave me his place, the place next to my Zoya. I sat down and immediately... hiccupped. Five minutes passed – I hiccupped, and hiccupped in a special way, with a strange wheezing sound. I stood up and stood by the door to the box. Better, my God, to hiccup by the door than over the ear of the woman I loved! I hiccupped again. The schoolboy from the neighbouring box looked at me and laughed loudly... With what pleasure that scoundrel laughed! How I would have relished tearing that rascal’s ear out by the roots! Laughing while they’re singing the great Faust on stage! Blasphemy! No, ma chère, when we were children, we were much better behaved! Cursing the insolent schoolboy, I hiccupped again... The neighbouring boxes burst out into laughter.
"Bis!" the schoolboy hissed.
"By the devil!" Colonel Pepsinov muttered in my ear, "you could have hiccupped at home, sir!"
Zoya blushed. I hiccupped again and, clenching my fists furiously, ran out of the box. I started pacing in the corridor. I walked, walked, walked — and still hiccupped. What hadn’t I eaten, what hadn’t I drunk! At the beginning of the fourth act, I spat and went home. Arriving home, as luck would have it, I stopped hiccupping... I slapped myself on the back of the head and exclaimed:
— Hiccup now! Now you can hiccup, you hissed-out suitor! No, you’re not hissed! You didn’t hiss yourself, you... you barked!
The next day, as usual, I went to the Pepsinovs’. Zoya didn’t come down to dinner and said to tell me that she couldn’t see me due to illness, and Pepsinov launched into a speech about how some young men don’t know how to behave decently in society... what an idiot! He doesn’t realize that the organs that produce hiccups aren’t dependent on volitional stimuli. Stimulus, ma chère, means drive.
Pepsinov turned to me after dinner, "Would you give your daughter, if you had one, to a man who allows himself to burp in society? Eh? What?"
“I would give it back…” I muttered.
“In vain, sir!”
Zoya was lost to me. She couldn’t forgive me for my hiccups. I was lost.
Should I describe the other 12 incidents to you as well?
I would, but… that’s enough! The veins in my temples are swollen, tears are flowing, and my liver is churning… Brother writers, something fatal lies in our destiny!
Allow me, ma chère, to wish you all the best! I shake your hand and send my regards to your Paul. He, I hear, is a good husband and a good father… Praise be to him! It’s just a shame he drinks bitter (that’s not a reproach, ma chère!). Take care, ma chère, be happy, and do not forget that you have a most humble servant,
Makar Baldastov
2. HOW I CAME TO BE LAWFULLY WED
Once the punch had been drunk, my parents exchanged a few words in hushed tones and left us.
“Go for it!” my father whispered to me as he left. “Go on, give it a go!”
“But can I declare my love to her,” I whispered, “if I don’t love her?”
“That’s none of your business… You fool, you don’t understand a thing…”
Having said this, my father gave me an angry look and left the arbour. An old woman’s hand appeared through the half-open door and snatched the candle from the table. We were left in the dark.
“Well, what’s meant to be will be!” I thought, and, clearing my throat, said briskly: “The circumstances are in my favour, Zoya Andreyevna. We are finally alone, and the darkness works in my favour, for it conceals the shame on my face… This shame stems from the feelings with which my soul is ablaze…”
But there I stopped. I could hear Zoya Zhelvakova’s heart pounding and her teeth chattering. Her whole body was trembling, a tremor that could be heard and felt through the shaking of the bench. The poor girl did not love me. She hated me like a dog hates a stick, and despised me — if one can suppose that fools are capable of contempt. I now resemble an orangutan, hideous though I am, even adorned with ranks and decorations; back then, however, I resembled all manner of beasts: snub-nosed, pimply, bristly… From a constant runny nose and spirits, my nose was red and swollen. Not even bears could envy my dexterity. As for my character, there’s nothing to say. I’d even taken an unjust bribe from her — from Zoya, that is — when she wasn’t yet my fiancée. I stopped because I began to feel sorry for her.
“Let’s go out into the garden,” I said. “It’s stuffy in here…”
We went out and walked along the path. My parents, who had been eavesdropping behind the door, darted into the bushes as soon as we appeared. The moonlight danced across Zoia’s face. I was a fool back then, yet I could read in that face all the sweetness of captivity! I sighed and continued: “The nightingale sings, amusing his little wife… But is there anyone I, all alone, can amuse?”
Zoya blushed and lowered her eyes. She’d been told to act demurely. We sat down on a bench, facing the river. Across the river, a church stood gleaming white, and behind the church rose the house of Count Kuldarov, where Bolnitsyn, the clerk and the man Zoya loved, lived. No sooner had Zoya sat down on the bench than she fixed her gaze on that house… My heart clenched and winced with pity. My God, my God! May our parents rest in peace, but… if only they could spend a week in hell!
“All my happiness depends on one person,” I continued. “I have feelings for this person… a sense of attraction… I love her, and if she does not love me, then I am, in effect, lost… dead… That person is you. Can you love me? Huh? Do you?”
“I do,” she whispered.
I must confess, her words left me numb. I’d thought she’d play hard to get and turn me down, as she loves another so deeply. I’d hoped for that with all my heart, but the opposite happened… She didn’t have the strength to go against her better judgement.
“I love you,” she repeated, and burst into tears.
“It can’t be!” I blurted out, not realising what I was saying, my whole body trembling. “How could that be possible? Zoya Andreevna, my dearest, don’t believe it! I swear to God, don’t believe it! I don’t love you! May I be thrice anathema and damned if I do! And you don’t love me either! It’s all just a load of nonsense…”
I jumped up and began pacing about the bench.
“Stop it! It’s all just a farce! They’re forcing us to marry, Zoya Andreyevna, for the sake of property interests; what love is there in that? It would be easier for me to have a millstone around my neck than to take you as my wife, that’s what! What the devil! What right on earth do they have? What are we to them? Serfs? Dogs? We won’t get married! Just to spite them! The lot of them! We’ve put up with them long enough! I’ll go right now and tell them I don’t want to marry you, that’s all!”
Zoya’s face suddenly stopped weeping and dried up in the blink of an eye.
“I’ll go and tell them!” I continued. “And you’ll tell them too. You’ll tell them that you don’t love me at all, but that you love Bolnitsyn. And I’ll hold Bolnitsyn’s hand… I know just how passionately you love him!”
Zoe laughed with happiness and walked alongside me.
“But you love someone else too,” she said, rubbing her hands together. “You love Mademoiselle Debé!”
“Yes,” I said, “Mademoiselle Debé. She may not be Orthodox or wealthy, but I love her for her intelligence and her virtues… Let them curse me, but I’m going to marry her. I love her—perhaps even more than I love life itself! I cannot live without her! If I don’t marry her, I won’t want to live at all! I shall go now… Let us go and tell these fools… Thank you, my dear… How you have comforted me!”
Happiness flooded into my soul, and I began to thank Zoya, whilst Zoya thanked me. And both of us, happy and grateful, began to kiss each other’s hands, calling each other noble… I kissed her hands, and she kissed my head, my stubble. And, it seems, I even embraced her, forgetting all about etiquette. And, I can tell you, this declaration of non-love was happier than any declaration of love.
We set off, joyful, flushed and trembling, towards the house to announce our decision to our parents. We walked, encouraging one another.
“Let them scold us,” I said, ‘beat us, even drive us out—but we’ll be happy!’
We entered the house, and there, by the door, our parents were standing, waiting. They looked at us, saw that we were happy, and started beckoning to the footman. The footman approached with champagne. I started protesting, was waving my arms, banging on the table… Zoya was crying, screaming… A commotion broke out, a huge row, and we didn’t drink any champagne.
But they married us off anyway.
Today we’re celebrating our silver wedding anniversary. We’ve been together for a quarter of a century! It was a right nightmare at first. I’d shout at her, I’d beat her, and then I’d try to make love to her out of sheer frustration… We had children out of sheer frustration… Then… well… we got used to it… And right now, there she is, Zoichka, standing behind me, her hands on my shoulders, kissing my bald patch.
3. THE STATIONMASTER
The stationmaster at Drebezgi Station is Stepan Stepanych, and his last name is Sheptunov. He had a minor scandal last summer. That scandal, despite its apparent insignificance, cost him dearly. It cost him his new uniform cap and his faith in humanity.
In the summer, train No. 8 passed through his station at 2:40 a.m.—a most inconvenient time, for instead of sleeping, Stepan Stepanych had to walk along the platform and hang around the telegraph operator almost until morning.
His assistant, Aleutov, went off to get married somewhere every summer, and poor Sheptunov had to keep watch alone. A real shame! However, he wasn’t bored every night. Sometimes, Marya Ilyinichna, the wife of the bailiff, Nazar Kuzmich Kutsapetov, would come to the station from the neighbouring princely estate. This lady wasn’t particularly young, nor particularly beautiful, but, gentlemen, in the dark you’d mistake a post for a policeman. And, by the way, boredom is no more a friend than hunger: anything will do! When Kutsapetova arrived at the station, Sheptunov would usually take her arm, walk down the platform with her, and walk over to the freight cars. There, by the cars, waiting for train number 8, he would begin his vows and continue them until the whistle blew.
So one fine night he was standing with Marya Ilyinichna by the cars, waiting for the train no. 8 to arrive. The moon was floating quietly, barely noticeably, across the cloudless sky. It bathed the station, the field and the vast distance in its light... All around everything was quiet and calm... Sheptunov held Marya Ilyinichna by the waist and remained silent. She, too, was silent. They were both in a sweet, quiet, moonlight-like daze…
"What wonderful weather!" Sheptunov sighed occasionally. "Aren’t you cold?"
Instead of answering, she pressed herself closer and closer to his uniform coat.
At 2:20, the stationmaster glanced at his watch and said: "The train will be here soon... Come on, Masha, let’s look at the track... Whoever sees the train lights first will love longer... Let’s have a look…"
They stared into the distance. Here and there along the endless track, lights flickered tenderly. The train was still nowhere in sight... Peering into the distance, Sheptunov saw something else... He saw two long shadows striding across the ties... The shadows were moving straight toward him, growing larger and wider... One shadow seemed to be emanating from a human figure, the other from a long stick the figure was holding…
The shadow was approaching. Soon, whistling could be heard from his companion.
"Keep off the rails! It’s forbidden!" Sheptunov shouted. "Get off the rails!"
"Don’t give me orders, you bastard!" came the reply.
Cursing, Sheptunov began to rushed forward, but at that moment Marya Ilyinichna grabbed his coattails.
"For God’s sake, Styopa!" she whispered. "That’s my husband, Nazarka!" Before she could finish saying that, the bailiff Kutsapetov was already standing before the stationmaster he’d insulted. The offended Sheptunov screamed, hit his head on something iron, and dove under a wagon. Crawling out on the other side on his stomach, he ran across the tracks. Jumping over sleepers, stumbling over the rails, like a madman, he rushed toward the water pump like a dog with a prickly stick tied to its tail, …
"What a stick he’s got!" he thought while he was running away.
Reaching the water pump, he stopped to catch his breath, but then he heard footsteps. He looked back and saw the quickly moving shadow of a man holding a stick behind him. Panic-stricken, he ran on.
"Wait! Wait!" he heard Kutsapetov’s voice behind him. "Stop! Look out! The train’s coming!" Sheptunov looked up and saw a train with a pair of terrifying, fiery eyes... His hair stood on end... His heart pounded and suddenly froze... He gathered all his strength and leaped, aimlessly... He flew through the air for about four seconds, then landed on something hard and sloping and rolled down, clinging to burdocks.
"An embankment," he thought. "Well, that’s nothing. Better to roll down an embankment than for a noble man to be beaten by a boor."
A minute later, a large, heavy boot stepped into a puddle near his right ear. Feeling hands ran up and down his back…
"Is that you?" he heard Kutsapetov’s voice. "You, Stepan Stepanych?"
"Have mercy!" Sheptunov groaned.
"What’s wrong with you, my little angel? What are you afraid of? It’s me, Kutsapetov! Didn’t you recognize me? I ran after you, ran... Screamed and screamed... We nearly got hit by a train, my angel... Masha, when she saw you run, also got scared and now she’s unconscious on the platform... Perhaps you were scared that I called you a bastard? Don’t be offended... I mistook you for a switchman…”
"Oh, don’t mock me... If you’re going to take revenge, take it quickly... I’m in your hands..." Sheptunov groaned. "Beat me... maim me…"
"Hm... What’s wrong, Father? I came to you on business, my benefactor! I ran after you to talk about business…"
Kutsapetov paused and continued: "It’s an important matter... My Masha told me you’re having an affair with her for the pleasure of it. I don’t care about that, because Marya Ilyinishna is giving me the cold shoulder in the grand scheme of things, but to be fair, you’ll be so kind as to make an agreement with me, because I’m the husband, the head of the household after all... according to the book, Prince Mikhail Dmitrich, when he was having affairs with her, gave me two quarters a month. And how much would you like to give? But an agreement is better than money. Come on, get up, sir…"
Sheptunov stood up. Feeling broken, twisted, he trudged toward the embankment…
"How much will you give?" Kutsapetov continued. "I’ll take a quarter from you... And besides, sir, I wanted to ask you if you have a place for my nephew…"
Sheptunov, deaf and blind, somehow dragged himself to the station and collapsed into bed. Waking up the next day, he was missing his uniform cap and one shoulder strap.
He still feels ashamed.
4. A WOMAN’S REVENGE
The doorbell rang. Nadezhda Petrovna, the landlady of the flat where the story was taking place, jumped up from the sofa and ran to open the door.
“It must be my husband…” she thought.
But when she opened the door, it wasn’t her husband standing there at all. Before her was a tall, handsome man in an expensive bearskin coat and gold-rimmed spectacles. His brow was furrowed and his sleepy eyes gazed at the world with an indifferent, languid air.
“What can I do for you? Nadezhda Petrovna asked.
“I’m a doctor, madam. I was summoned here by some… er… Chelobityevs… Is this the home of the Chelobityevs?”
“We are the Chelobityevs, yes, but… for heaven’s sake, I’m so sorry, doctor! My husband has an abscess and a fever. He sent you a letter, but you took so long to arrive that he lost all patience and rushed off to the dentist.”
“Hmm… He could have gone to the dentist without bothering me…”
The doctor frowned. A minute passed in silence.
“I’m sorry ,that we’ve troubled you and made you come all this way for nothing, doctor … If my husband had known that you were coming, believe me, he wouldn’t have rushed off to the dentist like that… I’m sorry…”
Another minute passed in silence. Nadezhda Petrovna scratched the back of her neck. “What on earth is he waiting for? I don’t understand!” she thought, glancing at the doctor.
“Let me go, madam!” muttered the doctor. “Don’t keep me here! Time is so precious, you know…”
“I mean… I, I mean… I’m not keeping you…”
But, madam, I can’t very well leave without being paid for my work!”
“For your work? Oh, yes…” stammered Nadezhda Petrovna, blushing deeply. “You’re right… I must pay for the visit, that’s true… You’ve worked hard, you’ve travelled all this way… But, doctor… I feel so ashamed… My husband left home and took all our money with him… I’ve got absolutely nothing left at home now…”
“Hmm… That’s odd… What shall I do? I can’t very well wait for your husband! Do have a look around; perhaps you’ll find something… It’s a trifling sum, really…”
“But I assure you, my husband took everything with him… I feel so ashamed… I wouldn’t have put myself in such a… ridiculous situation over a mere rouble…”
“You people have a strange view of doctors’ work… honestly, it’s strange… as if we weren’t human, as if our work weren’t work… after all, I came all this way to see you, and have wasted my time… worked hard…”
“I understand that perfectly well, but you must admit, there are times when there isn’t a kopek in the house!”
“Oh, what business is it of mine, these situations? You, madam, are simply… naïve and illogical… Not paying a man… that’s not even fair… You’re taking advantage of the fact that I can’t take you to a magistrates’ court and… so brazenly, I swear… It’s more than just strange!”
The doctor faltered. He felt ashamed on behalf of humanity… Nadezhda Petrovna flushed. It made her cringe…
“All right!” she said sharply. “Wait… I’ll send someone to the shop, and perhaps they’ll give me some money there… I’ll pay you.”
Nadezhda Petrovna went into the sitting room and sat down to write a note to the shopkeeper. The doctor went into the sitting room, took off his fur coat and slumped down into an armchair. They both sat there in silence while waiting for a reply from the shopkeeper. Five minutes later, the reply arrived.
Nadezhda Petrovna took a rouble out of the note and handed it to the doctor. The doctor’s eyes lit up.
“You must be joking, madam!” he said, placing the rouble on the table. “My man might well take a rouble, but I… no, I’m afraid not! I’m sorry!”
“How much do you want, then?”
“I usually take ten… But from you, I suppose I’ll settle for five, if you like.”
“Well, you won’t be getting five from me… I don’t have any money for you!”
“Go and ask the shopkeeper then. If he could give you a rouble, why shouldn’t he give you five as well? It’s all the same, isn’t it? I beg you, madam, don’t keep me waiting. I’m in a hurry!”
“Listen, doctor… You’re being impolite, if not… insolent! No, you’re rude, heartless! Do you understand? You’re… disgusting!”
Nadezhda Petrovna turned towards the window and bit her lip. Large tears welled up in her eyes.
“What a scoundrel, what a wretch!” she thought. “An animal! He dares… he dares! He can’t understand my terrible, humiliating situation! Well, just you wait… damn it!”
And, after a moment’s thought, she turned her face towards the doctor. This time her face expressed suffering and supplication.
“Doctor!” she said in a quiet, pleading voice. “Doctor! If you had a heart, if you were willing to understand… you wouldn’t torment me over this money… I’ve already suffered enough, endured enough torment...”
Nadezhda Petrovna pressed her temples as if squeezing a spring: strands of hair fell in waves onto her shoulders… “You suffer at the hands of an ignorant husband… you endure this dreadful, oppressive environment, and now even an educated man allows himself to hurl reproaches at you. My God! It’s unbearable!”
“But please understand, madam, that the particular circumstances of our profession…”
But the doctor was forced to break off. Nadezhda Petrovna staggered and fell unconscious into the arms he had held out to her… Her head drooped onto his shoulder.
“Over here, by the fire, Doctor…” she whispered a minute later. “Closer… I’ll tell you everything … everything…”
An hour later the doctor was leaving the Chelobityevs’ flat. He felt annoyed, guilty and pleased all at the same time… “Damnation…” he thought, climbing into his sledge. “You should never take a lot of money with you when you leave the house – you’re bound to run into trouble!”
5. THE VAUDEVILLIAN
Lunch was over. The cook had been ordered to clear the table as quietly as possible and to take care not to clatter with the crockery or to stamp her feet… The children had been hurried off into the woods… The fact is that the owner of the country house, Osip Fedorovich Klochkov — a gaunt, consumptive man with sunken eyes and a pointed nose — pulled out a notebook from his pocket and, clearing his throat awkwardly, began to read a vaudeville sketch of his own composition. The plot of his sketch was simple, inoffensive and brief. Here it is:
The civil servant Yasnoserdtsev rushes onto the stage and announces to his wife that his superior, Real State Councillor Kleshchev — who has taken a fancy to the Yasnoserdtsevs’ daughter, Liza — is about to pay them a visit. This is followed by a long monologue from Yasnoserdtsev on the subject of how delightful it is to be a general’s father-in-law... “All decked out in stars… all decked out in red braids… and you’re sitting right next to him and — nothing! As if you weren’t, in fact, a major player in the grand scheme of things!” Lost in such daydreams, the future father-in-law suddenly notices that the room is reeking of roast goose. It’s awkward to welcome an important guest when the rooms stink, and Yasnoserdtsev begins to tell his wife off. His wife, exclaiming, “You’re impossible to please!” bursts into tears. The future father-in-law clutches his head and demands that his wife stop crying, as one does not greet superiors with tear-stained eyes. “You fool! Wipe your tears… you mummy, you ignorant Herodias!” His wife is in the throes of an hysterical fit. Their daughter declares that she cannot bear to live with such unruly parents, and goes off to get dressed and leave the house... “The further into the woods, the more firewood there is…” It ends with the important guest arriving on stage to find the doctor applying lead poultices to the husband’s head, and a private bailiff drawing up a report on a breach of public peace and quiet. Lisa’s fiancé, Gransky, a law student and one of the ‘rising newcomers’ — a man who talks about principles and, apparently, plays the role of the good guy in this farce — is immediately brought in.
Klochkov continued to read, glancing sideways: were they laughing? To his delight, the guests kept covering their mouths with their fists and exchanging glances.
“Well? What do you think?” Klochkov looked up at the audience, having finished reading. “How was it?”
In response, the eldest of the guests, Mitrofan Nikolayevich Zamazurin, grey-haired and as bald as the moon, rose to his feet and, with tears in his eyes, embraced Klochkov. “Thank you, my dear fellow,” he said. “You’ve comforted me… You’ve written that so well that it’s brought me to tears… Let me hold you once more… in my arms…”
“Brilliant! Marvellous!” Polumrakov leapt to his feet. “Talent, pure talent! You know what, brother? Quit your job and take up writing! Just write and write! It’s a shame to bury such talent!”
Congratulations, rapturous praise and embraces began… They sent for some Russian champagne.
Klochkov was flustered, his face flushed, and, overcome with emotion, he paced around the table.
“I’ve felt this talent within me for a long time now!” he began, coughing and waving his arms about. “Almost since childhood… I have a way with words, I’ve got wit… I know the stage, having spent ten years going to amateur theatres… What more do I need? I just need to work in the field, to learn the ropes… and why should I be any worse than the others?”
“Indeed, learn the ropes…” Zamazurin said. “You’re quite right… But here’s the thing, my dear fellow… Forgive me, but I’m telling the truth… Truth above all else… You’ve made Kleschev a Real State Councillor… That, my friend, isn’t right… It’s not a big deal, really, but somehow, you know, it feels a bit awkward… ‘A general, this and that’… Come off it, my friend! Our boss might get angry, think you’re taking the mickey out of him… It’ll hurt the old man’s feelings… And we owe him a world of favours… Forget it!”
“That’s true,” said Klochkov, alarmed. “I’ll have to change that… I’ll put ‘Your Highness’ everywhere… Or no, just like that, without any title… Just Kleschev…”
“And there’s another thing,” remarked Polumrakov. “It’s a trifle, mind you, but it’s awkward too… it grates on the eye… You’ve got that fiancé of yours, Gransky, who tells Liza that if her parents don’t want her to marry him, he’ll go against their will. That in itself might be all well and good… perhaps parents really do behave like swine in their tyranny, but in this day and age, so to speak… You’ll be in for it, mark my words!”
“Yes, it was a bit harsh,” agreed Zamazurin. “Try to smooth that bit over somehow… And leave out that part about how nice it is to be your boss’s father-in-law. It’s nice, and yet you’re laughing… You can’t joke about that, my dear… Our boss married a poor girl too—does that mean he did the wrong thing? Is that what you’re saying? Won’t it hurt his feelings? Well, let’s say he’s sitting in the theatre and sees exactly that… Does he find it pleasant? But he was the one holding your hand when you were asking Salaleev for an increase! ‘He’s a sick man,’ he said, ‘he needs the money more than Salaleev does’… See?”
“And you’re hinting at him there, admit it!” Bulyagin winked.
“Not a thought!” said Klochkov. “So help me God, I wasn’t alluding to anyone at all!”
“Oh, come on, come on… give it a rest, please! He really does like chasing after women… You’ve certainly picked up on that about him… But you’ve got to… drop that bit about the private bailiff… There’s no need… And drop that bit about Gransky too… Some sort of hero, God knows what he gets up to, always pulling all sorts of tricks… If you were to condemn him, but instead you sympathise with him… Maybe he’s a good man, but… God only knows! You can think of all sorts of things…”
“Do you know who Yasnoserdtsev is? It’s our very own Enyakin… That’s who Klochkov’s hinting at… A titular councillor, always fighting with his wife, and his daughter… That’s him… Thanks, friend! Serves that scoundrel right! Let’s hope he doesn’t get too big for his boots!”
“Take Enyakin, for example…” sighed Zamazurin. “He’s a rotten sort, a scoundrel, but still, he’s always inviting you round; he even christened your Nastya… It’s not right, Osip! Drop it! If you ask me… you’d be better off giving it all up! Getting involved in this business… I swear… People will start talking: who, how… why… And you won’t be happy about it later!”
“That’s true” confirmed Polumrakov, “It’s just a bit of a lark, but the lark could lead to something you won’t be able to sort out even in ten years… You’re wasting your time, Osip… It’s not your sort of thing… Trying to get up to the level of Gogol and Krylov… They were, after all, real scholars; but what sort of education have you had? A worm, barely visible! Any old fly could crush you… Give it a miss, my dear! If our lot find out, then… Give it a miss!”
“Tear it up!” whispered Bulyagin. “We won’t tell a soul… If they ask, we’ll say you read something to us, but we didn’t understand it…”
“Why say anything? There’s no need to say anything…” Zamazurin said. “If they ask, well, then… you won’t lie… One’s own skin is closer to the bone… That’s how you lot get up to all sorts of trouble, and then I’m the one who has to take the flak for you! That’s the worst thing for me! They won’t even ask you, who started it, but they’ll come after us… I don’t like it, honest to God! Quiet, gentlemen… Someone’s coming… Hide it, Klochkov!”
The pale Klochkov quickly hid the notebook, scratched the back of his head and fell into thought.
“Yes, it’s true…” he sighed. “There’ll be talk… people will interpret it differently… Perhaps even in my vaudeville there’s something we can’t see, but others will spot it… I’ll tear it up… But you lot, lads, please… don’t tell anyone…”
They brought some more Russian champagne… The guests had a drink and then went their separate ways.
6. EXAMINATION FOR A RANK
“Mr Galkin, the geography teacher, has it in for me, and, believe me, I’ll never pass his exam today,” Efim Zakharich Fendrikov, the clerk at Post Office No. X, a grey-haired, bearded man with a distinguished receding hairline and a substantial paunch, was saying, nervously rubbing his hands and breaking out in a sweat “I won’t pass… I swear to God… And he’s been angry with me over nothing at all! He came to me once with a registered letter and pushed his way through the whole crowd you see, so that I’d take his letter first before all the others. That’s just not right… Even though he’s from the educated classes, he should still keep in order and wait. I gave him a proper telling-off: ‘Wait your turn, my good sir.,’ I said. He flew into a rage, and ever since then he’s been up in arms against me, like Saul. He gives my little son Yegor top marks, yet spreads all sorts of rumours about me throughout the town. Once, as I was walking past Kukhtin’s inn, he leaned out of the window with a billiard cue and shouted, in a drunken stupor, across the whole square: ‘Gentlemen, look: here comes a used stamp!’
Mr Pivomedov, the Russian-language teacher, who was standing in the entrance hall of the 10th District School alongside Fendrikov smoking his cigarette in a condescending manner, shrugged and reassured me: “Don’t worry. We’ve never had a case of your kind being flunked in the exams. It’s just a formality!”
Fendrikov calmed down, but not for long. Galkin was walking through the entrance hall — a young man with a sparse, almost stubble-like beard, wearing canvas trousers and a new blue tailcoat. He gave Fendrikov a stern look and walked on.
Then a rumour spread that the inspector was on his way. Fendrikov felt a chill run through him and waited with that fear so familiar to all those on trial and sitting an exam for the first time. Khamov, the permanent caretaker of the district school, ran out into the street through the entrance hall. Behind him, the law teacher Zmiezhalov, wearing a cap and a cross on his chest, also hurried out to meet the inspector. The other teachers were rushing in that direction too.
Akhakhov, the inspector of public schools, greeted everyone loudly, expressed his displeasure at the dust and entered the school. Five minutes later the examinations began.
Two clerical students were examined for the post of village schoolteacher. One passed, while the other failed. The one who failed blew his nose into a red handkerchief, stood there for a moment, thought for a while, and left. Two third-class volunteers were then examined. After that, it was Fendrikov’s turn…
“Where do you serve?” the inspector asked him.
“As a clerk at the local post office, Your Honour,” he said, straightening up and trying to hide the trembling of his hands from the public. “I have served for twenty-one years, your Honour, and now more qualifications are required to be able to apply for the post of collegiate registrar, for which purpose I take the liberty of taking the examination for the first-class rank.”
“Very well… Write a dictation.”
Pivomedov stood up, cleared his throat and began to dictate in a deep, piercing bass, trying to catch the examinee out on words that are spelled differently from how they are pronounced: ‘Cold water is good when you’re thirsty...’ and so on.
But no matter how hard the cunning Pivomedov tried, the dictation went well. The future college registrar made only a few mistakes even though he focused more on the beauty of his handwriting than on the grammar. In the word ‘exceedingly’, he wrote two ‘n’s; he wrote the word ‘better’ as ‘beter’; and with the phrase ‘new domains’, he brought a smile to the inspector’s face, having written ‘new dominos’; but these were not, after all, serious errors.
“The dictation is satisfactory,” the inspector declared.
“I venture to bring to Your Highness’s attention,” the heartened Fendrikov said while glancing sidelong at his foe Galkin, “I dare to report that I learnt geometry from Davydov’s book, and was partly taught it by Varsonofy’s nephew, who came home for the holidays from the Trinity-Sergius, or Vifansk, Seminary. And I learned plane and solid geometry… just as it is…
“Solid geometry isn’t part of the syllabus.”
“Not part of the syllabus? But I spent a whole month on it… What a shame!” sighed Fendrikov.
“But let’s leave geometry aside for now. Let’s turn to the science which you, as a postal service official, probably love. Geography is the science of postmen.”
All the teachers smiled respectfully. Fendrikov did not agree that geography was the science of postmen (this was not written anywhere, neither in the postal regulations nor in the district orders), but out of politeness he said, “Exactly so.” He coughed nervously and waited with dread for the questions. His enemy, Galkin, leaned back in his chair and, without looking at him, asked drawlingly: “Er… tell me, what sort of government is there in Turkey?”
“We know what sort… Turkish…”
“Hmm… Turkish… That’s a rather elastic term. They have a constitutional government there. And what tributaries of the Ganges do you know?”
“I studied Smirnov’s geography and, I’m afraid, didn’t learn it very well… The Ganges is that river which flows in India… it flows into the ocean.”
“That’s not what I’m asking you. What tributaries does the Ganges have? Don’t you know? And where does the Araks flow? You don’t know that either? Strange… Which province is Zhytomyr in?”
“Route 18, location 121.”
A cold sweat broke out on Fendrikov’s forehead. He blinked and made such a swallowing motion that it looked as though he’d swallowed his tongue. “As before the true God, Your Highness,” he muttered. “Even my father the Archpriest can confirm it… I’ve served for twenty-one years and now this is what’s happening… I’ll be praying to God for the rest of my life…”
“All right, let’s leave geography aside. What have you prepared for arithmetic?”
“My arithmetic isn’t clear either… Even the Archpriest can confirm it… I shall pray to God for the rest of my life… Ever since the Feast of the Intercession, I’ve been studying and studying and… to no avail… I’m too old for such intellectual pursuits… Please be so kind, Your Highness, to make me pray to God for the rest of my life.”
Tears welled up in Fendrikov’s eyes.
“I’ve served honestly and blamelessly… I fast every year… Even the Archpriest can confirm this… Please be generous, Your Highness.”
“Haven’t you prepared anything?”
“I’ve prepared everything, but I can’t remember a thing… I’ll soon be turning sixty, Your Highness; how can I be expected to keep up with my studies now? Please have mercy!”
“You’ve even ordered yourself a cap with a cockade…” Archpriest Zmiezhalov remarked with a wry smile.
“Very well, you may go!” the inspector declared.
Half an hour later Fendrikov went to drink tea with his teachers in Kukhtin’s tavern, where he was triumphant. His face was radiant, his eyes shone with happiness, but the minute scratching of the back of his head showed that some thought was tormenting him.
“What a pity!” he muttered. “How silly of me, to say the least!”
“What’s that?” Pivomedov asked.
“Why did I learn solid geometry if it isn’t in the programme? I’ve spent a whole month working on it and I despise it. Such a pity!”
7. WHAT IS TO BE DONE?
A small, no longer important provincial town, which, according to the expression of the prison superintendent, you could not see on any map even with a telescope, was lit by the afternoon sun. It was quiet and peaceful.
The members of the Municipal Health Commission were making slow progress from the Council Chamber towards the market street. The commission consisted of the town doctor, the police chief, two representatives appointed by the town council, and one deputy from the traders. Some police constables kept a respectable distance behind them.
The road of the commissioners, like the road to hell, is paved with good intentions. As they walked they gesticulated, discussing the unclean state of things, the stenches, various necessary measures to be taken and other matters relating to cholera. It was such an intelligent discussion that the police chief, who was ahead of the group, suddenly felt so elated that he turned around and announced: “Gentlemen, we should meet like this more frequently to have these discussions. It’s pleasant, and you feel yourself to be really a part of society, otherwise, you know, all we do is quarrel. Yes, indeed!”
“Who should we start with?” the trade representative asked the doctor in the tone of an executioner selecting his victim. “Shouldn’t we, Anikita Nikolaich, start with Osheynikov’s store? In the first place he’s a rogue, and in the second place it’s time he was taught a lesson. I recently got some buckwheat grains from him and in it, if you’ll pardon the expression, there were some rat droppings! My wife wouldn’t even touch them!”
“Well then, if it’s to be Osheynikov, Osheynikov it will be!”, the doctor pronounced unconcernedly.
The Health Commission entered the ’A. M. Osheynikov’s department store for tea, sugar and coffee and other colonial wares’ and immediately, without any long preliminaries, began their inspection.
“Mm, yes, I see,” the doctor said, looking over some well-arranged pyramids of soap. “What a Babylon of soap you’ve built here! The inventiveness, just think of it! Ah - ah - ah! What on earth is this? Just look, gentlemen! Demyan Gavrilich permits himself to use the same knife to cut soap and bread!”
“That wouldn’t be a cause of cholera, Anikita Nikolaich!” the proprietor sensibly remarked.
“That’s true. But it’s still disgusting. After all, I buy bread from you.”
“For anyone of the gentry, sir, we keep a special knife. Rest at ease, sir. How could you, sir…”
The police chief squints with his short-sighted eyes at a ham joint, scratches it for a long time with his nail, loudly sniffs it and then, clicking his fingers over it, asks “Is this tainted, at times, with strychnine?”
“How could you say that sir? Good gracious sir! Surely it’s not possible, sir!”
The police chief felt embarrassed. He moves away from the ham and screws his eyes up to look at the price list of Asmolov and Co. The trade representative reaches into a barrel of buckwheat grains and feels something soft and velvety there. He looks inside and a look of tenderness spreads over his face. “Ah, kitty kitty-kins! My little darlings!” he warbles on. “They’re lying there in the wheat and lifting up their little faces to me. They’re all snuggling up together.”
“You could send me one of these little kitties, Demyan Gavrilich.”
“That could be arranged, sir. But look, gentlemen – there are a few tidbits here, if you would care to try them. There’s some pickled herring, some cheese and cured sturgeon – be so good as to inspect it. The cured sturgeon was delivered on Thursday, it’s the very best. Mishka, bring a knife over here!”
The Health commission officers cut themselves a slice each of the smoked sturgeon, they sniff it, and then put it to the test.
“I might have a bite myself” the proprietor said and mumbled, as if to himself: “There was a little bottle of wine over there somewhere. Why not have a little drink before the smoked sturgeon? You’ll get a totally different flavour then. Mishka, bring me the bottle of wine.”
Mishka, with his cheeks puffed out and his eyes bulging, uncorks the bottle and puts it down noisily on the counter.
“Drinking on an empty stomach?” the police chief said, doubtfully scratching the back of his head. “But I suppose, if its just the one. But please get a move on, Demyan Gavrilich. We don’t have time for you and your vodka!”
A quarter of an hour later the health officers, wiping their lips and poking their teeth with matchsticks, headed over to Golorivenko, the grocer. Five young strapping men with red, sweating faces were struggling to roll a barrel of butter out of the shop.
“Steer it to the right! Pull on that side! Pull it, pull it! Put a wedge under here! Ah, damnit! Move aside please, gentlemen, otherwise we might crush your feet!”
The barrel gets stuck in the doorway and cannot be moved. The lads lean on it and push with all their strength, letting out loud snorts and swearing for all to hear. After such great exertion, and when, with vast snorting and exhalation the air has become decidedly impure, the barrel at last rolls out, but for some reason rolls back against all the laws of nature and fixes itself once more in the doorway. The snorting starts all over again.
“Sod it!” exclaims the police chief. “Lets go to Shibukin’s. These devils will be panting away here till evening.” There the health officers found that Shibukin’s shop was closed.
“But it was open only just now!” the officers exchange glances in amazement. “When we went to Osheynikov’s, Shibukin was standing in his doorway rinsing out a copper kettle. So where is he?”
And they turned to a beggar who was standing near the closed shop.
“Give me some alms, for the sake of Jesus!” croaked the beggar hoarsely, “alms for a wretched cripple, and your merciful pity, most charitable gentry, that your parents in purgatory . . .”
The health committee waved him off, and went on ahead, apart from one of the second officers from the duma, Plyunina. He gave the beggar a kopek and then, as if in dread of something, quickly made the sign of the cross and hurried after the rest of the party.
They came back two hours later. Their general appearance was one of tiredness and exhaustion. But evidently their work had not been in vain. One of the constables was solemnly walking in front of them holding a tray of rotten apples that had been confiscated.
“And now, after our righteous labour, it wouldn’t be a bad idea to have a drop,” the police chief said, glancing sideways at the sign for ’The Renskov cellar for wine and vodka’.
“A chance to get our strength back.”
“I wouldn’t mind! Lead on, Macduff!”
The health officers went into the cellar and sat at a round table with wobbly legs. The police chief nodded to the waiter and a bottle appeared at the table.
“A pity that we don’t have any savouries with it” observes the trade deputy, drinking and frowning. “Couldn’t you have brought some gherkins… However …”
He turned to the constable with the tray, selected the best-preserved apple and took a bite from it.
“Ah, there are some here that aren’t too bad!” exclaimed the police chief, as if surprised. “Bring it over and let me choose one. Just put the tray down here. We’ll choose the best ones, peel them, and then you can bin the others. Anitka Nikolaich, pour out the drinks! We ought to meet like this more often and talk things over. Otherwise you just drag on, you drag on in this wilderness with no trace of education, no club and no society. We might just as well be in Australia! So to your health, gentlemen! Doctor, have an apple, I’ve peeled it for you myself!”
“Your Honour, what do you want me to do with this tray?” the constable asked the police chief as he was leaving the wine-cellar with the others.
“The er… the er tray? What tray? Ah, I understand. Destroy it, along with the apples. We can’t risk infection.”
“The apples were good enough to be eaten, sir.”
“Ah, yes. Very pleasant. Listen to me. Just call in at home for me and tell Marta Vlasevnya, so that she doesn’t get angry, that I’ll just be there in an hour. I must call in at Plyunitsu, for a nap. Do you understand? To sleep in the arms of Morpheus. Sprechen Sie Deutsch, Ivan Andreich?”
Then, lifting his eyes upwards, the police chief bitterly shakes his head and spreads his arms wide, helplessly. “Alas, this is the story of our lives!”
8. A MAN AND A DOG CONVERSE
It was a frosty, moonlit night. Alexei Ivanovich Romansov brushed a little green devil off his sleeve, cautiously opened the gate and stepped into the courtyard.
“Man,” he mused, walking round the rubbish pit straining to keeping his balance, “is dust, a mirage, ashes… Pavel Nikolayevich is the governor, but even he is ashes. His apparent grandeur is a dream, smoke… One breath and—he’s gone!”
“Grrr…” came a sound to the philosopher’s ears.
Romansov glanced to the side and saw, two paces away, a huge black dog of the steppe-sheepdog breed, as tall as a good-sized wolf. It was sitting near the caretaker’s hut, its chain clinking. Romansov looked at it, thought for a moment, and feigned surprise. Then he shrugged, shook his head and smiled sadly.
“Grrr…” the dog repeated.
“I don’t understand!” Romansov threw up his hands. “And you… can you actually growl at a person? Eh? It’s the first time in my life I’ve heard of such a thing! For heaven’s sake… Don’t you know that man is the crown of creation? Just look… I’ll come over to you… Look here… I’m a man, aren’t I? What do you think? Am I a man or not? Explain yourself!”
“Grrr… Woof!”
“Paw! — Romansov held out his hand to the dog. — Paw! Won’t you give it to me? Don’t want to? Never mind. We’ll put it on record that way. In the meantime, let me give you a pat on the snout… I’m just…”
“Woof! Woof! Grrr… woof! Woof-woof!”
“Aaaah… are you going to bite? Very well, all right. We’ll remember that. So, you don’t give a damn that man is the crown of creation… the king of beasts! Does that mean you could bite Pavel Nikolayevich too? Yes? Everyone prostrates themselves before Pavel Nikolayevich, but to you, is he no different from any other object? Am I understanding you rightly? Aaa… So, you’re a socialist, then? Hang on, answer me… Are you a socialist?”
“Rrrr… woof! woof!”
“Hang on, don’t bite… What was I on about, anyway?.. Ah, yes, about ashes. One puff and—gone! Pff! What on earth are we living for, I ask you? We’re born into our mother’s suffering, we eat, we drink, we go through our studies, we die… and what’s the point of it all? Ashes! A person is worth nothing! You’re just a dog and you don’t understand a thing, but if only you could… get inside the soul! If only you could get to the heart of psychology!”
Romansov shook his head and spat. “Rubbish… You think that I, Romansov, the college secretary… am the king of nature… You’re wrong! I’m a good-for-nothing, a bribe-taker, a hypocrite!.. I’m a scoundrel!”
Alexei Ivanovich struck his chest with his fist and burst into tears.
“An earpiece, a whisperer! … Do you think Yegor Kornyushkin wasn’t driven out because of me? Eh? And who, may I ask, pocketed the committee’s two hundred roubles and pinned it on Surguchov? Wasn’t it me? A scoundrel, a hypocrite… a Judas! A sycophant, a profiteer… a bastard!” Romansov wiped his tears with his sleeve and burst into sobs.
“Bite! Eat! No one’s ever said a decent word to me in my whole life … Everyone just thinks I’m a scoundrel deep down, but to my face — nothing but flattery and smiles! If only someone had slapped me round the face and given me a proper telling-off just once! Eat, you dog! Bite!’ Tear into that curse! Devour the traitor!”
Romansov staggered and fell on top of the dog.
“That’s it, just like that! Tear into my face! Don’t hold back! Even if it hurts, don’t spare me. Here, bite my hands too! Ah, the blood’s flowing! That’s what you deserve, you scoundrel! There! Thanks, Zhuchka… or whatever your name is… Thanks… Tear into the fur coat too. It’s all the same, a bribe… He sold out his neighbour and bought a fur coat with the money he got… And a cap with a cockade as well… But what on earth was I on about?.. Time to go… Goodbye, little dog… you rascal…”
“Grrr.”
Romansov stroked the dog and, letting it bite his calf once more, wrapped himself in his fur coat and, staggering, shuffled off towards his door…
Waking up at midday the next day, Romansov saw something extraordinary. His head, arms and legs were bandaged. Standing by the bed were his tearful wife and a very concerned doctor.
9. IN A HOTEL
‘Listen here, my dear!’ snapped Colonel Nashatyrina’s wife, the flushed and agitated resident of Room 47, at the landlord. ‘Either give me another room or I’ll leave your damned rooms altogether! It’s a den of iniquity! For heaven’s sake: my daughters are grown-ups, and here you hear nothing but filth day and night! What sort of state is this? Day and night! Sometimes he blurts out things that make your ears prick up! Just like a cab driver! It’s just as well my poor girls don’t understand a thing, otherwise I’d have to run out into the street with them… He’s saying something right now! Just listen!
“I, my dear fellow, know an even better story,” came a hoarse bass from the neighbouring room. “Do you remember Lieutenant Druzhkov? Well, this very same Druzhkov was once playing a game of billiards against a yellow-faced bloke in the corner and, as usual, you know, he kicked his leg right up high… Suddenly there was a ‘crack!’ At first we thought he’d torn the billiard cloth, but when we looked, my dear brother, the nation was split right down the seams! The rascal had kicked his leg up so high that not a single seam was left… Ha-ha-ha. And there were ladies there at the time… incidentally, the wife of that slob – Second Lieutenant Okurin… Okurin flew into a rage… ‘How dare he’, he said, ‘behave indecently in front of my own wife?’ One word led to another… you know how it is with our lot!… Okurin sends seconds to Druzhkov, but Druzhkov isn’t stupid — he says… ha-ha-ha… he says: ‘Let him send them not to me, but to the tailor who made these trousers for me. He’s the one to blame!’ — Ha-ha-ha… Ha-ha-ha!”
Lilia and Mila, the colonel’s daughters, who were sitting by the window propping up their plump cheeks with their fists, lowered their watery eyes and flushed.
“Did you heard that just now?” continued Nashatyrina, addressing the landlord. “And you think that’s all right? I, my good sir, am a colonel’s wife! My husband is a military commander! I will not allow some cab driver to utter such obscenities practically in my presence!”
“Madam, he’s not a cab driver, but Staff Captain Kikin… Of noble birth.”
“If he has forgotten his nobility to such an extent that he expresses himself like a cab driver, then he deserves even greater contempt! In short, stop arguing and take action!”
“But what can I do, madam? You’re not the only one complaining; everyone is — so what am I to do with him? You go to his room and start scolding him: ‘Hannibal Ivanovich! Have some fear of God! Have some decency!’ and he’ll immediately come at you with his fists and all sorts of insults: ‘Take a bite of this!’ and so on. It’s an outrage! He wakes up in the morning and starts wandering down the corridor in his, excuse me, underwear. Or he’ll grab a revolver while drunk and start firing bullets into the wall. During the day he cracks open bottles of wine, at night he’s playing cards… And after the cards, a fight… It’s a disgrace to the other tenants!”
“Why don’t you tell this scoundrel to get lost?”
“Well, how can you just kick someone like that out? He’s three months in arrears, but we’re not even asking him for the money — just to leave, for goodness’ sake… The magistrate has ordered him to clear out of the room, but he has taken the case to the Court of Appeals, he’s just dragging it out… Nothing but trouble! Good heavens, what a man he is! Young, handsome, intelligent… When he’s not drunk, you couldn’t ask for a better person. The other day he wasn’t drunk and spent the whole day writing letters to his parents.”
“Poor parents!” sighed the colonel’s wife.
“Certainly the poor things! Is it any fun having such a good-for-nothing? They scold him, they kick him out of his rooms, and not a day goes by without him being taken to court over some scandal. What a tragedy!”
“His poor, wretched wife!” sighed Nashatyrina.
“He isn’t married, madam. Of course he isn’t! If only his head were intact, then he could thank God for that...…”
The colonel’s wife paced from corner to corner.
“Not married, you say?” she asked.
“Not at all, madam.”
She paced from corner to corner again and thought for a moment. “Hmm… not married…” she murmured thoughtfully. “Hmm… Lilia and Mila, don’t sit by the window — there’s a draught! What a pity! The young man has already let himself go! And all because of what? There’s no good influence! There’s no mother who would… Not married? Well, there you go… that’s just how it is… Please, if you would be so kind,” continued the colonel’s wife gently, after a moment’s thought, “go and see him and, on my behalf, ask him to… to refrain from such language… Tell him: Colonel’s wife Nashatyrina asked… tell him she’s staying in room 47 with her daughters… she’s come from her estate…”
“Yes, ma’am.”
“Just say that: the colonel’s wife and her daughters. Let him at least come and apologise… We’re always at home after lunch. Oh, Mila, close the window!”
“Well, Mum, what on earth do you need that good-for-nothing for?” Lilia drawled after the landlord had left. “What a choice guest! A drunkard, a rowdy and a scoundrel!”
“Oh, don’t say that, ma chère! You’re always saying things like that, and yet… here you are! Well then? Whatever he may be like, we shouldn’t dismiss him out of hand… Every grain of wheat is of use to some person. Who knows? — sighed the colonel’s wife, looking thoughtfully at her daughters. — Perhaps your destiny lies here. Do get dressed, just in case…”
10. THE CHEMIST’S WIFE
The little town of B., consisting of two or three winding streets, lies in a deep slumber. Silence hangs in the still air. The only sound is a dog barking somewhere far off — presumably beyond the town limits — in a thin, hoarse tenor. Dawn is approaching.
Everyone has long since fallen asleep. The only one still awake is the young wife of Mr Chernomordik, the chemist who runs the pharmacy of the town. She has tried to go to bed three times already, but sleep stubbornly eludes her, and for no apparent reason. She’s sitting by the open window wearing only a nightdress, and is gazing out onto the street. She’s feeling stifled, bored, and annoyed… so annoyed that she even feels like crying, though again, she doesn’t know why. There’s a lump in her chest that keeps rising to her throat…
A few paces behind her, leaning against the wall, Chernomordik himself is snoring sweetly. A greedy flea has sunk its teeth into the bridge of his nose, but he doesn’t feel it and is even smiling, for he’s dreaming that everyone in the town is coughing and constantly buying the Danish King’s drops from him. Nothing can wake him now—not pricks, not cannon fire, not even caresses.
The chemist’s shop is located almost on the outskirts of town, so the chemist’s wife can see far out across the fields… She sees how, little by little, the eastern edge of the sky turns white, and how it then turns crimson, as if from a great fire. Suddenly, a large, broad-faced moon crawls out from behind a distant thicket. It’s red – in fact, for some reason, the moon always seems terribly flustered when it emerges from behind the bushes.
Suddenly, amidst the silence of the night, the sound of footsteps and the clink of spurs can be heard. Voices sound.
“Those are the district magistrate’s officers on their way to the camp,” thinks the chemist’s wife.
A little while later, two figures in white officers’ tunics come into view: one tall and stout, the other shorter and slimmer… They trudge lazily alongside the fence, one foot in front of the other, talking loudly about something. As they pass the chemist’s shop, both figures begin to walk more quietly and they glance over at the windows.
“It smells of a chemist’s…” says the thin one. “And it is a chemist’s! Ah, I remember… I was here last week, buying castor oil. There’s even a chemist here with a sour face and a donkey’s jaw. Now there’s a jaw, my dear fellow! It’s exactly the kind that Samson used to beat the Philistines with!”
“Mm-hmm…’ says the fat one in a bass voice. “The chemist’s asleep! And the chemist’s wife is asleep too. Here, Obtesov, the chemist’s wife is rather pretty.”
“I’ve seen her. I must say I rather fancied her… Tell me, Doctor, could she really be in love with that donkey’s jaw? Could she be?”
“No, she probably isn’t,” sighs the doctor with an expression as if he felt sorry for the chemist’s wife — Mum’s asleep by the little window now, Obtesov, eh? Stretched out from the heat… her mouth half-open… and her foot dangling off the bed. I bet that silly chemist doesn’t know a thing about such matters… To him, I suppose, a woman’s no different than a bottle of carbolic acid!”
“Do you know what, Doctor?” the officer says, coming to a halt. “Let’s pop into the chemist’s shop and buy something – we might even get to see the chemist’s wife!”
“You’re dreaming — in the middle of the night?”
“Why not? After all, they’re obliged to be open at night too. Come on, my dear fellow, let’s go in!”
“Well, I suppose so…”
The chemist’s wife, hiding behind the curtain, hears the hoarse bell ring. Glancing back at her husband, who’s still snoring sweetly and smiling, she throws on a dress, slips her bare feet into her shoes and runs into the shop.
Two shadows are visible behind the glass door… The chemist’s wife turns up the flame in the lamp and hurries to the door to unlock it; she no longer feels bored or annoyed, nor does she feel like crying — and her heart is pounding fiercely. The portly doctor and the slender Obtesov enter. Now she can get a proper look at them. The pot-bellied doctor is swarthy, bearded and ungainly. With every slight movement his coat creaks and beads of sweat appear on his face. The other officer, on the other hand, is rosy-cheeked, moustache-less, slim and as supple as an English whip.
“What would you like?” the chemist’s wife asks, holding her dress in place over her chest.
“Give us… er… fifteen kopeks worth of mint tablets!”
The chemist’s wife takes her time bringing a jar down from the shelf and begins to weigh out the sweets. The customers stare at her back without blinking; the doctor squints like a well-fed cat, while the lieutenant is looking very serious.
“This is the first time I’ve ever seen a lady running a chemist’s shop,” the doctor says.
“There’s nothing out of the ordinary about it…” replies the chemist’s wife, glancing sidelong at Obtesov’s rosy face. “My husband has no assistants, and I always help him.”
“I see… And what a lovely little chemist’s shop you have! So many different… jars! And aren’t you afraid of being surrounded by so many poisons? Brrr!”
The chemist’s wife seals the packet and hands it to the doctor. Obtesov gives her a coin. Half a minute passes in silence… The men exchange glances, take a step towards the door and then exchange glances again.
“Give me ten kopeks worth of bicarbonate of soda!” the doctor says.
The chemist’s wife, moving lazily and listlessly once more, reaches up on the shelf.
“Isn’t there anything here in the chemist’s, something like …” mutters Obtesov, wiggling his fingers, “something, you know, allegorical, some kind of life-giving liquid… seltzer water, perhaps? Do you have any seltzer water?”
“Yes, we do” the chemist’s wife replies.
“Bravo! You’re not a woman, you’re a fairy! Go and get three bottles for us!”
The chemist’s wife hurriedly puts back the bottles of bicarbonate of soda and disappears into the darkness beyond the door.
“What a find!” the doctor exclaims, winking. “You wouldn’t find a pineapple like this, Obtesov, even on the island of Madeira, eh? What do you think? However… can you hear that snoring? It’s the chemist himself, deigning to take a nap.”
A minute later, the chemist’s wife returns and places five bottles on the counter. She’s just been down in the cellar, which must be why she’s flushed and a little flustered.
“Shh… quiet,” Obtesov says when she drops the corkscrew after uncorking the bottles. “Don’t make such a noise, or you’ll wake your husband.”
“Well, what if I do wake him up?”
“He’s sleeping so soundly… he’s dreaming of you… Here’s to your health! … and besides,” the doctor adds in a deep voice, belching after a sip of seltzer, “husbands are such a bore that they’d be better off sleeping all the time. Ah, if only I had some red wine to go with this water!”
“What nonsense are you on about now?” the chemist’s wife replies, laughing.
“It would be quite splendid! It’s a pity they don’t sell spirits in chemists’ shops! Mind you… you’re supposed to sell wine as a medicine, aren’t you? Don’t you have any vinum gallicum rubrum? [3]”
“We do.”
“Well then, bring it along! To hell with it, drag it over here!”
“How much would you like?”
“Quantum satis! [4]... First, give us an ounce diluted with water, and then we’ll see… What do you say Obtesov, eh? First some with water, and then all per se [5]…”
The doctor and Obtesov sit down at the counter, take off their caps and start drinking the red wine.
“And the wine, I must admit, is absolutely dreadful! Vinum plochissimum! [6] However, in your presence… er… it seems like nectar. You are delightful, madam! I kiss your hand in my mind.”
“I’d give a fortune to do it for real!” Obtesov declares “Honestly! I’d give my life!”
“Now, do stop that…” declares Mrs Chernomordik, flushing and putting on a serious face.
“What a coquette you are!” chuckles the doctor quietly, looking at her from under his brow with a roguish smile. “Your eyes are practically shooting darts! Bang! Bang! Congratulations: you’ve won! We’re defeated!”
The chemist’s wife looks at their rosy faces, listens to their chatter and soon perks up herself. Oh, she’s having a lot fun already! She joins in the conversation, laughs, flirts and even, after much persuasion from the customers, drinks a couple of ounces of red wine.
“You officers ought to come into town from the camps more often,” she says, “otherwise it’s terribly boring here. I’m simply dying of boredom.”
“For sure!” exclaims the doctor in horror. “Such a gem… a miracle of nature, and here in the middle of nowhere!’ Griboyedov [7] put it perfectly: ‘Out into the wilderness! To Saratov!’ However, it’s time for us to go. It’s been a pleasure to meet you… a great pleasure indeed! How much do we owe you?”
The chemist’s wife raises her eyes to the ceiling and moves her lips for a long time. ‘Twelve roubles and forty-eight kopeks!” she says.
Obtesov takes a thick wallet out of his pocket, rummages through a wad of banknotes for a long time, and pays up. “Your husband’s sleeping soundly… dreaming…” he mutters, shaking the chemist’s wife’s hand in farewell.
“I don’t like listening to nonsense…”
“What nonsense is that? On the contrary… it’s not nonsense at all… Even Shakespeare said: ‘Blessed is he who was young in his youth!’”
“Let go of my hand!”
Finally, after a long conversation, the customers kiss her hand and, hesitantly, as if wondering whether they’ve forgotten anything, leave the shop.
The chemist’s wife, however, runs quickly into the bedroom and sits down by the same window as before. She can see the doctor and the lieutenant, who, having left the chemist’s shop, stroll lazily about twenty paces away, and then stop and begin whispering to one another. About what? Her heart is pounding, and her temples are throbbing too, though she herself doesn’t know why… Her heart’s pounding so hard, as if those two, whispering over there, were deciding its fate. Five minutes later, the doctor parts ways with Obtesov and walks on, whilst Obtesov returns to the shop. He walks past the chemist’s once, then twice… He stops by the door, then starts walking again… Finally, the bell rings softly.
“What? Who’s there?” the chemist’s wife suddenly hears her husband’s voice. “Someone’s ringing the bell, can’t you hear it?” the chemist sternly cries out. “What a nuisance!” He gets up, puts on his dressing gown and, swaying as if half-asleep, his slippers clattering, walks into the shop.
“What… do you want?” he asks Obtesov.
“Give me… give me fifteen kopeks worth of mint tablets.” Snoring incessantly, yawning, dozing off as he walks and banging his knees against the counter, the chemist reaches up onto the shelf and fetches a jar…
Two minutes later, the pharmacist’s wife sees Obtesov leaving the chemist’s shop and, after taking a few steps, throwing the mint tablets onto the dusty road. From around the corner, the doctor is walking towards him… The two meet and, gesticulating wildly, disappear into the morning mist.
“How wretched I am!” the chemist’s wife says, glaring angrily at her husband, who’s quickly undressing to go back to bed. “Oh, how wretched I am!” she repeats, suddenly bursting into bitter tears. “And nobody, nobody knows…”
“I left fifteen kopeks on the counter,” mutters the chemist, pulling the blanket over himself. “Please put them away in the office…” And he falls asleep immediately.
ОГЛАВЛЕНИЕ
1. ИСПОВЕДЬ, ИЛИ ОЛЯ, ЖЕНЯ, ЗОЯ (1882)
2. О ТОМ, КАК Я В ЗАКОННЫЙ БРАК ВСТУПИЛ (1883)
3. НАЧАЛЬНИК СТАНЦИИ (1883)
4. МЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ (1884)
5. ВОДЕВИЛЬ (1884)
6. ЭКЗАМЕН НА ЧИН (1884)
7. НАДЛЕЖАЩИЕ МЕРЫ (1884)
8. РАЗГОВОР ЧЕЛОВЕКА С СОБАКОЙ (1885)
9. В НОМЕРАХ (1885)
10. АПТЕКАРША (1886)
1. ИСПОВЕДЬ, ИЛИ ОЛЯ, ЖЕНЯ, ЗОЯ
Вы, ma chère, мой дорогой, незабвенный друг, в своем милом письме спрашиваете меня между прочим, почему я до сих пор не женат, несмотря на свои 39 лет?
Моя дорогая! Я всей душой люблю семейную жизнь и не женат потому только, что каналье судьбе не угодно было, чтобы я женился. Жениться собирался я раз 15 и не женился потому, что всё на этом свете, в особенности же моя жизнь, подчиняется случаю, всё зависит от него! Случай — деспот. Привожу несколько случаев, благодаря которым я до сих пор влачу свою жизнь в презренном одиночестве…
СЛУЧАЙ ПЕРВЫЙ
Было восхитительное июньское утро. Небо было чисто, как самая чистая берлинская лазурь. Солнце играло в реке и скользило своими лучами по росистой траве. Река и зелень, казалось, были осыпаны дорогими алмазами. Птицы пели, как по нотам… Мы шли по аллейке, усыпанной жёлтым песком, и счастливыми грудями вдыхали в себя ароматы июньского утра. Деревья смотрели на нас так ласково, шептали нам что-то такое, должно быть, очень хорошее, нежное… Рука Оли Груздовской (которая теперь за сыном вашего исправника) покоилась на моей руке, и ее крошечный мизинчик дрожал на моем большом пальце.. Щечки ее горели, а глаза… О, ma chère, это были чудные глаза! Сколько прелести, правды, невинности, веселости, детской наивности светилось в этих голубых глазах! Я любовался ее белокурыми косами и маленькими следами, которые оставляли на песке ее крошечные ножки…
— Жизнь свою, Ольга Максимовна, посвятил я науке, — шептал я, боясь, чтобы ее мизинчик не сполз с моего большого пальца. — В будущем ожидает меня профессорская кафедра… На моей совести вопросы… научные… Жизнь трудовая, полная забот, высоких… как их… Ну, одним словом, я буду профессором… Я честен, Ольга Максимовна… Я не богат, но… Мне нужна подруга, которая бы своим присутствием (Оля сконфузилась и опустила глазки; мизинчик задрожал)… которая бы своим присутствием… Оля! взгляните на небо! Оно чисто… но и жизнь моя так же чиста, беспредельна…
Не успел мой язык выкарабкаться из этой чуши, как Оля подняла голову, рванула от меня свою руку и захлопала в ладоши. Навстречу нам шли гуси и гусята. Оля подбежала к гусям и, звонко хохоча, протянула к ним свои ручки… О, что это были за ручки, ma chère!
— Тер… тер… тер… — заговорили гуси, поднимая шеи и искоса поглядывая на Олю.
— Гуся, гуся, гуся! — закричала Оля и протянула руку за гусенком.
Гусенок был умен не по летам. Он побежал от Олиной руки к своему папаше, очень большому и глупому гусаку, и, по-видимому, пожаловался ему. Гусак растопырил крылья. Шалунья Оля потянулась за другим гусенком. В это время случилось нечто ужасное. Гусак пригнул шею к земле и, шипя, как змея, грозно зашагал к Оле. Оля взвизгнула и побежала назад. Гусак за ней. Оля оглянулась, взвизгнула сильней и побледнела. Ее красивое девичье личико исказилось ужасом и отчаянием. Казалось, что за ней гналось триста чертей.
Я поспешил к ней на помощь и ударил по голове гусака тростью. Негодяю-гусаку удалось-таки ущипнуть ее за кончик платья. Оля с большими глазами, с исказившимся лицом, дрожа всем телом, упала мне на грудь…
— Какая вы трусиха! — сказал я.
— Побейте гуску! — сказала она и заплакала…
Сколько не наивного, не детского, а идиотского было в этом испугавшемся личике! Не терплю, ma chère, малодушия! Не могу вообразить себя женатым на малодушной, трусливой женщине!
Гусак испортил всё дело… Успокоивши Олю, я ушел домой, и малодушное до идиотства личико застряло в моей голове… Оля потеряла для меня всю прелесть. Я отказался от нее.
СЛУЧАЙ ДРУГОЙ
Вы, конечно, знаете, мой друг, что я писатель. Боги зажгли в моей груди священный огонь, и я считаю себя не вправе не браться за перо. Я жрец Аполлона… Все до единого биения сердца моего, все вздохи мои, короче — всего себя я отдал на алтарь муз. Я пишу, пишу, пишу… Отнимите у меня перо — и я помер. Вы смеетесь, не верите… Клянусь, что так!
Но вы, конечно, знаете, ma chère, что земной шар — плохое место для искусства. Земля велика и обильна, но писателю жить в ней негде. Писатель — это вечный сирота, изгнанник, козел отпущения, беззащитное дитя… Человечество разделяю я на две части: на писателей и завистников. Первые пишут, а вторые умирают от зависти и строят разные пакости первым. Я погиб, погибаю и буду погибать от завистников. Они испортили мою жизнь. Они забрали в руки бразды правления в писательском деле, именуют себя редакторами, издателями и всеми силами стараются утопить нашу братию. Проклятие им!!
Слушайте…
Некоторое время я ухаживал за Женей Пшиковой. Вы, конечно, помните это милое, черноволосое, мечтательное дитя… Она теперь замужем за вашим соседом Карлом Ивановичем Ванце (à propos: по-немецки Ванце значит… клоп. Не говорите этого Жене, она обидится). Женя любила во мне писателя. Она так же глубоко, как и я, верила в мое назначение. Она жила моими надеждами. Но она была молода! Она не могла понимать еще упомянутого разделения человечества на две части! Она не верила в это разделение! Не верила, и мы в один прекрасный день… погибли.
Я жил на даче у Пшиковых. Меня считали женихом, Женю — невестой. Я писал, она читала. Что это за критик, ma chère! Она была справедлива, как Аристид, и строга, как Катон. Произведения свои посвящал я ей… Одно из этих произведений сильно понравилось Жене. Женя захотела видеть его в печати. Я послал его в один из юмористических журналов. Послал первого июля и ответа ожидал через две недели. Наступило 15 июля. Мы с Женей получили желанный нумер. Поспешно распечатали его и прочли в почтовом ящике ответ. Она покраснела, я побледнел. В почтовом ящике напечатано было по моему адресу следующее: «Село Шлендово. Г. М. Б—у. Таланта у вас ни капельки. Чёрт знает что нагородили! Не тратьте марок понапрасну и оставьте нас в покое. Займитесь чем-нибудь другим».
Ну, и глупо… Сейчас видно, что дураки писали.
— Мммммм… — промычала Женя.
— Ка-кие мерр-зав-цы!!! — пробормотал я. — Каково? И вы, Евгения Марковна, станете теперь улыбаться моему разделению?
Женя задумалась и зевнула.
— Что ж? — сказала она. — Может быть, у вас и на самом таки деле нет таланта! Им это лучше знать. В прошлом году Федор Федосеевич со мной целое лето рыбу удил, а вы всё пишете, пишете… Как это скучно!
Каково? И это после бессонных ночей, проведенных вместе над писаньем и читаньем! После обоюдного жертвоприношения музам… А?
Женя охладела к моему писательству, а следовательно, и ко мне. Мы разошлись. Иначе и быть не могло…
СЛУЧАЙ ТРЕТИЙ
Вы, конечно, знаете, мой незабвенный друг, что я страшно люблю музыку. Музыка моя страсть, стихия… Имена Моцарта, Бетховена, Шопена, Мендельсона, Гуно — имена не людей, а гигантов! Я люблю классическую музыку. Оперетку я отрицаю, как отрицаю водевиль. Я один из постояннейших посетителей оперы. Хохлов, Кочетова, Барцал, Усатов, Корсов… дивные люди! Как я жалею, что я не знаком с певцами! Будь я знаком с ними, я в благодарностях излил бы пред ними свою душу. В прошлую зиму я особенно часто ходил на оперу. Ходил я не один, а с семейством Пепсиновых. Жаль, что вы не знакомы с этим милым семейством! Пепсиновы каждую зиму абонируют ложу. Они преданы музыке всей душой… Украшением этого милого семейства служит дочь полковника Пепсинова — Зоя. Что это за девушка, моя дорогая! Одни ее розовые губки способны свести с ума такого человека, как я! Стройна, красива, умна… Я любил ее… Любил бешено, страстно, ужасно! Кровь моя кипела, когда я сидел с нею рядом. Вы улыбаетесь, ma chère… Улыбайтесь! Вам незнакома, чужда любовь писателя… Любовь писателя — Этна плюс Везувий. Зоя любила меня. Ее глаза всегда покоились на моих глазах, которые постоянно были устремлены на ее глаза… Мы были счастливы. До свадьбы был один только шаг…
Но мы погибли.
Давали «Фауста». «Фауста», моя дорогая, написал Гуно, а Гуно — величайший музыкант. Идя в театр, я порешил дорогой объясниться с Зоей в любви во время первого действия, которого я не понимаю. Великий Гуно напрасно написал первое действие!
Спектакль начался. Я и Зоя уединились в фойе. Она сидела возле меня и, дрожа от ожидания и счастья, машинально играла веером. При вечернем освещении, ma chère, она прекрасна, ужасно прекрасна!
— Увертюра, — объяснялся я в любви, — навела меня на некоторые размышления, Зоя Егоровна… Столько чувства, столько… Слушаешь и жаждешь… Жаждешь чего-то такого и слушаешь…
Я икнул и продолжал:
— Чего-то такого особенного… Жаждешь неземного… Любви? Страсти? Да, должно быть… любви… (Я икнул.) Да, любви…
Зоя улыбнулась, сконфузилась и усиленно замахала веером. Я икнул. Терпеть не могу икоты!
— Зоя Егоровна! Скажите, умоляю вас! Вам знакомо это чувство? (Я икнул.) Зоя Егоровна! Я жду ответа!
— Я… я… вас не понимаю…
— На меня напала икота. Пройдет… Я говорю о том всеобъемлющем чувстве, которое… Чёрт знает что!
— Вы выпейте воды!
«Объяснюсь, да тогда уж и схожу в буфет», — подумал я и продолжал:
— Я скажу коротко, Зоя Егоровна… Вы, конечно, уж заметили…
Я икнул и с досады на икоту укусил себя за язык.
— Конечно, заметили (я икнул)… Вы меня знаете около года… Гм… Я честный человек, Зоя Егоровна! Я труженик! Я не богат, это правда, но…
Я икнул и вскочил.
— Вы выпейте воды! — посоветовала Зоя.
Я сделал несколько шагов около дивана, подавил себе пальцами горло и опять икнул. Ma chère, я был в ужаснейшем положении! Зоя поднялась и направилась к ложе. Я за ней. Впуская ее в ложу, я икнул и побежал в буфет. Выпил я воды стаканов пять, и икота как будто бы немножко утихла. Я выкурил папиросу и отправился в ложу. Брат Зои поднялся и уступил мне свое место, место около моей Зои. Я сел и тотчас же… икнул. Прошло минут пять — я икнул, икнул как-то особенно, с хрипом. Я поднялся и стал у дверей ложи. Лучше, ma chère, икать у дверей, чем над ухом любимой женщины! Икнул. Гимназист из соседней ложи посмотрел на меня и громко засмеялся… С каким наслаждением он, каналья, засмеялся! С каким наслаждением я оторвал бы ухо с корнем у этого молокососа-мерзавца! Смеется в то время, когда на сцене поют великого «Фауста»! Кощунство! Нет, ma chère, когда мы были детьми, мы были много лучше. Кляня дерзкого гимназиста, я еще раз икнул… В соседних ложах засмеялись.
— Bis! — прошипел гимназист.
— Чёрт знает что! — пробормотал полковник Пепсинов мне на ухо. — Могли бы и дома поикать, сударь!
Зоя покраснела. Я еще раз икнул и, бешено стиснув кулаки, выбежал из ложи. Начал я ходить по коридору. Хожу, хожу, хожу — и всё икаю. Чего я только не ел, чего не пил! В начале четвертого акта я плюнул и уехал домой. Приехавши домой, я, как назло, перестал икать… Я ударил себя по затылку и воскликнул:
— Икай теперь! Теперь можешь икать, освистанный жених! Нет, ты не освистанный! Ты не освистал себя, а… объикал!
На другой день отправился я, по обыкновению, к Пепсиновым. Зоя не вышла обедать и велела передать мне, что видеться со мною по болезни не может, а Пепсинов тянул речь о том, что некоторые молодые люди не умеют держать себя прилично в обществе… Болван! Он не знает того, что органы, производящие икоту, не находятся в зависимости от волевых стимулов.
Стимул, ma chère, значит двигатель.
— Вы отдали бы свою дочь, если бы таковая имелась у вас, — обратился ко мне Пепсинов после обеда, — за человека, который позволяет себе в обществе заниматься отрыжкой? А? Что-с?
— Отдал бы… — пробормотал я.
— Напрасно-с!
Зоя для меня погибла. Она не сумела простить мне икоты. Я погиб.
Не описать ли вам еще и остальные 12 случаев?
Описал бы, но… довольно! Жилы надулись на моих висках, слезы брызжут, и ворочается печень… Братья писатели, в нашей судьбе что-то лежит роковое! Позвольте, ma chère, пожелать вам всего лучшего! Жму вашу руку и шлю поклон вашему Полю. Он, я слышал, хороший муж и хороший отец… Хвала ему! Жаль только, что он пьет горькую (это не упрек, ma chère!). Будьте здоровы, ma chère, счастливы и не забывайте, что у вас есть покорнейший слуга
Макар Балдастов.
2. О ТОМ, КАК Я В ЗАКОННЫЙ БРАК ВСТУПИЛ
Когда пунш был выпит, родители пошептались и оставили нас.
— Валяй! — шепнул мне папаша, уходя. — Наяривай!
— Но могу ли я объясняться ей в любви, — прошептал я, — ежели я ее не люблю?
— Не твое дело… Ты, дурак, ничего не понимаешь…
Сказав это, папаша измерил меня гневным взглядом и вышел из беседки. Чья-то старушечья рука показалась в притворенной двери и утащила со стола свечку. Мы остались в темноте.
«Ну, чему быть, того не миновать!» — подумал я и, кашлянув, сказал бойко:
— Обстоятельства мне благоприятствуют, Зоя Андреевна. Мы наконец одни и темнота способствует мне, ибо она скрывает стыд лица моего… Стыд сей от чувств происходит, коими моя душа пылает…
Но тут я остановился. Я услышал, как билось сердце Зои Желваковой и как стучали ее зубки. Во всем ее организме происходило дрожание, которое было слышимо и чувствуемо через дрожание скамьи. Бедная девочка не любила меня. Она ненавидела меня, как собака палку, и презирала, ежели только можно допустить, что глупые презирать способны. Я теперь на орангуташку похож, безобразен, хоть и украшен чинами и орденами, тогда же я всем зверям подобен был: толстомордый, угреватый, щетинистый… От постоянного насморка и спиртуозов нос имел красный, раздутый. Ловкости моей не могли завидовать даже медведи. А касательно душевных качеств и говорить нечего. С нее же, с Зои-то, когда еще моей невестой не была, неправедную взятку взял. Я остановился, потому что мне жалко ее стало.
— Выйдемте в сад, — сказал я. — Здесь душно… Вышли и пошли по аллейке. Родители, подслушивавшие за дверью, при нашем появлении юркнули в кусты. По Зоиному лицу забегал лунный свет. Глуп я был тогда, а сумел прочесть на этом лице всю сладость неволи! Я вздохнул и продолжал:
— Соловей поет, женушку свою забавляет… А кого-то я, одинокий, могу позабавить?
Зоя покраснела и опустила глазки. Это ей было приказано так сактрисничать. Сели на скамью, лицом к речке. За речкой белела церковь, а позади церкви возвышался господина графа Кулдарова дом, в котором жил конторщик Больницын, любимый Зоею человек. Зоя, как села на скамью, так и вперила взгляд свой в этот дом… Сердце у меня съежилось и поморщилось от жалости. Боже мой, боже мой! Царство небесное нашим родителям, но… хоть бы недельку в аду они посидели!
— От одной особы всё мое счастье зависит, — продолжал я. — Я питаю к этой особе чувства… обоняние… Я люблю ее, и ежели она меня не любит, то я, значит, погиб… помер… Эта особа есть вы. Можете вы меня любить? а? Любите?
— Люблю, — прошептала она.
Я, признаться, помертвел от этого ее слова. Думал я раньше, что она закандрычится и откажет мне, так как сильно другого любит. Надеялся я на это страсть как, а вышло насупротив… Не хватило у ней силы против рожна идти.
— Люблю, — повторила она и заплакала.
— Не может этого быть-с! — заговорил я, сам не зная, что говорю, и дрожа всем телом. — Разве это возможно? Зоя Андреевна, голубушка моя, не верьте! Ей же богу, не верьте! Не люблю я вас! Будь я трижды анафема проклят, ежели я люблю! И вы меня не любите! Всё это чепуха одна только…
Я вскочил и забегал около скамьи.
— Не надо! Всё это одна только комедь! Женят нас насильно, Зоя Андреевна, ради имущественных интересов; какая же тут любовь? Мне легче камень осельный на шею, чем вас за себя взять, вот что! Какого ж чёрта! Какое они имеют полное право? Что мы для них? Крепостные? Собаки? Не женимся! На зло! Дряни этакие! Довольно уж мы им поблажку делали! Пойду сейчас и скажу, что не хочу жениться на вас, вот и всё!
Лицо Зои вдруг перестало плакать и в мгновение ока высохло.
— Пойду и скажу! — продолжал я. — И вы тоже скажете. Вы скажете им, что вовсе меня не любите, а что любите Больницына. И я буду руку Больницына держать… Мне известно, как страстно вы его любите!
Зоя засмеялась от счастья и заходила рядом со мной.
— Да ведь и вы любите другую, — сказала она, потирая руки. — Вы любите мадмуазель Дэбе.
— Да, — говорю, — мадмуазель Дэбе. Она хоть не православная и не богатая, а я ее люблю за ум и душеспасительные качества… Пусть проклинают, а я женюсь на ней. Я люблю ее, может быть, больше, чем жизнь люблю! Я без нее жить не могу! Ежели я не женюсь на ней, то я и жить не захочу! Сейчас пойду… Пойдемте и скажем этим шутам… Спасибо вам, голубушка… Как вы меня утешили!
В душу мою хлынуло счастье, и стал я благодарить Зою, а Зоя меня. И оба мы, счастливые, благодарные, стали друг другу руки целовать, благородными друг друга называть… Я ей руки целую, а она меня в голову, в мою щетину. И, кажется, даже обнял ее, этикеты забыв. И, можно вам сказать, это объяснение в нелюбви было счастливее любого любовного объяснения. Пошли мы, радостные, розовые и трепещущие, к дому, волю нашим родителям объявить. Идем и друг друга подбодряем.
— Пусть нас поругают, — говорю, — побьют, выгонят даже, да зато мы счастливы будем!
Входим в дом, а там у дверей стоят родители и ждут. Глядят на нас, видят, что мы счастливы, и давай махать лакею. Лакей подходит с шампанским. Я начинаю протестовать, махать руками, стучать… Зоя плачет, кричит… Шум поднялся, гвалт, и не удалось выпить шампанского.
Но нас все-таки поженили.
Сегодня мы празднуем нашу серебряную свадьбу. Четверть столетия вместе прожили! Сначала жутко приходилось. Бранил ее, лупцевал, принимался любить ее с горя… Детей имели с горя… Потом… ничего себе… попривыкли… А в настоящий момент стоит она, Зоечка, за моей спиной и, положив ручки на мои плечи, целует меня в лысину.
3. НАЧАЛЬНИК СТАНЦИИ
Начальника станции «Дребезги» зовут Степаном Степанычем, а фамилия его Шептунов. С ним в минувшее лето случился маленький скандал. Этот скандал, несмотря на свою видимую ничтожность, обошелся ему очень дорого. Благодаря ему он потерял свою новую форменную фуражку и веру в человечество.
Летом поезд № 8 проходил через его станцию в 2 часа 40 минут ночи. Время самое неудобное. Вместо того, чтобы спать, Степан Степаныч должен был гулять по платформе и торчать около телеграфистки почти до утра.
Его помощник, Алеутов, каждое лето ездил куда-то жениться, и бедному Шептунову одному приходилось дежурить. Большое свинство со стороны судьбы! Впрочем, он скучал не каждую ночь. Иногда ночью приходила к нему на станцию из соседнего княжеского имения жена управляющего Назара Кузьмича Куцапетова, Марья Ильинична. Дама эта была не особенно молода, не особенно красива, но, господа, в темноте и столб за городового примешь, да, кстати сказать, скука такая же не тетка, как и голод: всё сойдет! Когда Куцапетова приходила на станцию, Шептунов брал ее обыкновенно под руку, спускался с нею вниз с платформы и шел к товарным вагонам. Там, у вагонов, в ожидании поезда № 8, он начинал свои клятвы и продолжал их вплоть до свистка.
Так в одну прекрасную ночь стоял он с Марьей Ильиничной у вагонов и ожидал поезд. По безоблачному небу тихо, чуть заметно плыла луна. Она заливала своим светом станцию, поле, необозримую даль… Кругом было тихо, спокойно… Шептунов держал Марью Ильиничну за талию и молчал. Она тоже молчала. Оба были в каком-то сладостном, тихом, как лунный свет, забытьи…
— Какая чудная погода! — изредка вздыхал Шептунов. — Ты не озябла?
Вместо ответа она теснее и теснее прижималась к его форменному сюртуку.
В 2 часа 20 минут начальник станции поглядел на часы и сказал:
— Скоро поезд придет… Давай, Маша, глядеть на путь… Кто из нас первый увидит огни поезда, тот, значит, дольше любить будет… Давай глядеть…
Они вперили свой взгляд в глубокую даль. Кое-где на бесконечном пути ласково мигали огоньки. Поезда не было еще видно… Вглядываясь в даль, Шептунов увидел нечто другое… Он увидел две длинные тени, шагавшие через шпалы… Тени двигались прямо к нему и делались всё больше и шире… Одна тень, по-видимому, исходила от человеческой фигуры, другая — от длинной палки, которую держала фигура…
Тень приближалась. Скоро послышалось, что насвистывали из «Мадам Анго».
— Не ходить по рельсам! Запрещено… — крикнул Шептунов. — Долой с рельсов!
— Не распоряжайся, сволочь! — послышался ответ.
Обруганный Шептунов рванулся вперед, но в это время Марья Ильинична ухватилась за его фалды.
— Ради бога, Степа! — зашептала она. — Это мой муж! Назарка!
Не успела она это сказать, как Куцапетов стоял уже перед оскорбленным начальником станции. Оскорбленный Шептунов вскрикнул, ударился головой о что-то железное и нырнул под вагон. Выползши на животе из-под вагона, он побежал по полотну. Прыгая через шпалы, спотыкаясь о рельсы, он, как сумасшедший, как собака, которой привязали к хвосту колючую палку, полетел к водокачалке…
«Какая у него, однако… палка!» — думал он, улепетывая.
Добежав до водокачалки, он остановился, чтобы перевести дух, но в это время послышались шаги. Оглянулся он и увидел сзади себя быстро двигавшуюся тень человека с тенью палки. Объятый паническим страхом, он побежал далее.
— Погодите! Постойте! — услышал он за собой голос Куцапетова. — Стойте! Берегитесь! Поезд!
Шептунов поглядел вперед и увидел перед собой поезд с парой страшных, огненных глаз… Волосы его стали дыбом… Сердце застучало и вдруг замерло… Он собрал все свои силы и прыгнул, куда глаза глядят… Секунды четыре он летел в воздухе, потом упал на что-то твердое и покатое и покатился вниз, цепляясь за репейник.
«Насыпь, — подумал он. — Ну, это ничего. Лучше с насыпи скатиться, чем дворянину принять побои от хама».
Через минуту возле его правого уха ступил в лужу большой, тяжеловесный сапог. По спине у него заходили ощупывающие руки…
— Это вы? — услышал он голос Куцапетова. — Вы, Степан Степаныч?
— Пощадите! — простонал Шептунов.
— Что с вами, ангел мой? Чего вы испужались? Это я, Куцапетов! Неужели не узнали? Я бежал за вами, бежал… Кричал, кричал… Чуть было под поезд не попали, ангел мой… Маша, как увидела, что вы побегли, тоже испужалась и на платформе теперь без чувств лежит… Вы, может быть, испужались, что я вас сволочью назвал? Вы не обижайтесь… Я вас за стрелочника принял…
— Ах, не издевайтесь… Если мстить, то мстите поскорей… Я в ваших руках… — простонал Шептунов. — Бейте… увечьте…
— Гм… Что с вами, батюшка? Ведь я к вам по делу шел, благодетель! Я и бежал за вами, чтобы о деле поговорить…
Куцапетов помолчал и продолжал:
— Дело важное-с… Маша моя говорила мне, что вы из-за удовольствия изволите с ней путаться. Я касательно этого ничего-с, потому что мне от Марьи Ильинишны приходится в общем сюжете кукиш с маслом, но ежели рассуждать по справедливости, то соблаговолите со мной договор сделать, потому что я муж, глава все-таки… по писанию. Князь Михайла Дмитрич, когда с ней путались, мне в месяц две четвертные выдавали. А вы сколько пожалуете? Уговор лучше денег. Да вы встаньте-с…
Шептунов поднялся. Чувствуя себя поломанным, исковерканным, он поплелся к насыпи…
— Сколько вы пожалуете? — продолжал Куцапетов. — С вас я четвертную возьму… И потом-с, хотел попросить у вас, нет ли у вас местечка моему племяннику…
Шептунов, ничего не слыша и не видя, кое-как доплелся до станции и повалился в постель. Проснувшись на другой день, он не нашел своей форменной фуражки и одного погона.
Ему и до сих пор совестно.
4. МЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ
Кто-то рванул за звонок. Надежда Петровна, хозяйка квартиры, в которой происходила описываемая история, вскочила с дивана и побежала отворить дверь.
«Должно быть, муж…». — подумала она.
Но, отворив дверь, она увидела не мужа. Перед ней стоял высокий, красивый мужчина в дорогой медвежьей шубе и золотых очках. Лоб его был нахмурен и сонные глаза глядели на мир божий равнодушно-лениво.
— Что вам угодно? — спросила Надежда Петровна.
— Я доктор, сударыня. Меня звали сюда какие-то… э-э-э… Челобитьевы… Вы Челобитьевы?
— Мы Челобитьевы, но… ради бога, извините, доктор. У моего мужа флюс и лихорадка. Он послал вам письмо, но вы так долго не приезжали, что он потерял всякое терпение и побежал к зубному врачу.
— Гм… Он мог бы сходить к зубному врачу и не беспокоя меня…
Доктор нахмурился. Прошла минута в молчании.
— Извините, доктор, что мы вас обеспокоили и заставили даром проехаться… Если бы мой муж знал, что вы приедете, то, верьте, он не побежал бы к дантисту… Извините…
Прошла еще одна минута в молчании. Надежда Петровна почесала себе затылок.
«Чего же он ждет, не понимаю?» — подумала она, косясь на дверь.
— Отпустите меня, сударыня! — пробормотал доктор. — Не держите меня. Время так дорого, знаете, что…
— То есть… Я, то есть… Я не держу вас…
— Но, сударыня, не могу же я уехать, не получив за свой труд!
— За труд? Ах, да… — залепетала Надежда Петровна, сильно покраснев. — Вы правы… За визит нужно заплатить, это верно… Вы трудились, ехали… Но, доктор… мне даже совестно… муж мой пошел из дому и взял с собой все наши деньги… Дома у меня теперь решительно ничего нет…
— Гм… Странно… Как же быть? Не дожидаться же мне вашего мужа! Да вы поищите, может быть, найдется что-нибудь… Сумма, в сущности, ничтожная…
— Но уверяю вас, что муж всё унес… Мне совестно… Не стала бы я из-за какого-нибудь рубля переживать подобное… глупое положение…
— Странный у вас, у публики, взгляд на труд врачей… ей-богу, странный… Словно мы и не люди, словно наш труд не труд… Ведь я ехал к вам, терял время… трудился…
— Да я это очень хорошо понимаю, но, согласитесь, бывают же такие случаи, когда в доме нет ни копейки!
— Ах, да какое же мне дело до этих случаев? Вы, сударыня, просто… наивны и нелогичны… Не заплатить человеку… это даже нечестно… Пользуетесь тем, что я не могу подать на вас мировому и… так бесцеремонно, ей-богу… Больше, чем странно!
Доктор замялся. Ему стало стыдно за человечество… Надежда Петровна вспыхнула. Ее покоробило…
— Хорошо! — сказала она резким тоном. — Постойте… Я пошлю в лавочку, и там, может быть, мне дадут денег… Я вам заплачу.
Надежда Петровна пошла в гостиную и села писать записку к лавочнику. Доктор снял шубу, вошел в гостиную и развалился в кресле. В ожидании ответа от лавочника, оба сидели и молчали. Минут через пять пришел ответ. Надежда Петровна вынула из записочки рубль и сунула его доктору. У доктора вспыхнули глаза.
— Вы смеетесь, сударыня, — сказал он, кладя рубль на стол. — Мой человек, пожалуй, возьмет рубль, но я… нет-с, извините-с!
— Сколько же вам нужно?
— Обыкновенно я беру десять… С вас же, пожалуй, я возьму и пять, если хотите.
— Ну, пяти вы от меня не дождетесь… У меня нет для вас денег.
— Пошлите к лавочнику. Если он мог дать вам рубль, то почему же ему не дать вам и пяти? Не всё ли равно? Я прошу вас, сударыня, не задерживать меня. Мне некогда.
— Послушайте, доктор… Вы не любезны, если… не дерзки! Нет, вы грубы, бесчеловечны! Понимаете? Вы… гадки!
Надежда Петровна повернулась к окну и прикусила губу. На ее глазах выступили крупные слезы.
«Подлец! Мерзавец! — думала она. — Животное! Он смеет… смеет! Не может понять моего ужасного, обидного положения! Ну, подожди же… чёрт!»
И, немного подумав, она повернула свое лицо к доктору. На этот раз на лице ее выражалось страдание, мольба.
— Доктор! — сказала она тихим, умоляющим голосом. — Доктор! Если бы у вас было сердце, если бы вы захотели понять… вы не стали бы мучить меня из-за этих денег… И без того много муки, много пыток.
Надежда Петровна сжала себе виски и словно сдавила пружину: волосы прядями посыпались на ее плечи…
— Страдаешь от невежды мужа… выносишь эту жуткую, тяжелую среду, а тут еще образованный человек позволяет себе бросать упрек. Боже мой! Это невыносимо!
— Но поймите же, сударыня, что специальное положение нашего сословия…
Но доктор должен был прервать свою речь. Надежда Петровна пошатнулась и упала без чувств на протянутые им руки… Голова ее склонилась к нему на плечо.
— Сюда, к камину, доктор… — шептала она через минуту. — Поближе… Я вам всё расскажу… всё…
Через час доктор выходил из квартиры Челобитьевых. Ему было и досадно, и совестно, и приятно…
«Чёрт возьми… — думал он, садясь в свои сани. — Никогда не следует брать с собой из дому много денег! Того и гляди, что нарвешься!»
5. ВОДЕВИЛЬ
Обед кончился. Кухарке приказали прибирать со стола как можно тише и не стучать посудой и ногами… Детей поспешили увести в лес… Дело в том, что хозяин дачи, Осип Федорыч Клочков, тощий, чахоточный человек с впалыми глазами и острым носом, вытащил из кармана тетрадь и, конфузливо откашливаясь, начал читать водевиль собственного сочинения. Суть его водевиля не сложна, цензурна и кратка. Вот она. Чиновник Ясносердцев вбегает на сцену и объявляет своей жене, что сейчас пожалует к ним в гости его начальник, действительный статский советник Клещев, которому понравилась дочка Ясносердцевых, Лиза. Засим следует длинный монолог Ясносердцева на тему: как приятно быть тестем генерала! «Весь в звездах… весь в красных лампасах… а ты сидишь рядом с ним и — ничего! Словно ты и в самом таки деле не последняя шишка в круговороте мироздания!» Мечтая таким образом, будущий тесть замечает вдруг, что в комнатах сильно пахнет жареным гусем. Неловко принимать важного гостя, если в комнатах вонь, и Ясносердцев начинает делать жене выговор. Жена, со словами: «На тебя не угодишь», поднимает рев. Будущий тесть хватает себя за голову и требует, чтобы жена перестала плакать, так как начальников не встречают с заплаканными глазами. «Дура! Утрись… мумия, Иродиада ты невежественная!» С женой истерика. Дочь заявляет, что она не в состоянии жить с такими буйными родителями, и одевается, чтобы уйти из дому. Чем дальше в лес, тем больше дров. Кончается тем, что важный гость застает на сцене доктора, прикладывающего к голове мужа свинцовые примочки, и частного пристава, составляющего протокол о нарушении общественной тишины и спокойствия. Вот и всё. Тут же примазан жених Лизы, Гранский, кандидат прав, человек из «новеньких», говорящий о принципах и, по-видимому, изображающий из себя в водевиле доброе начало.
Клочков читал и искоса поглядывал: смеются ли? К его удовольствию, гости то и дело зажимали кулаками рты и переглядывались.
— Ну? Что скажете? — поднял глаза на публику Клочков, окончив чтение. — Как?
В ответ на это самый старший из гостей, Митрофан Николаич Замазурин, седой и лысый, как луна, поднялся и со слезами на глазах обнял Клочкова.
— Спасибо, голубчик, — сказал он. — Утешил… Так хорошо ты это самое написал, что даже в слезы ударило… Дай я тебя еще раз… в объятия…
— Отлично! Замечательно! — вскочил Полумраков. — Талант, совсем талант! Знаешь что, брат? Бросай ты службу и изволь писать! Писать и писать! Подло зарывать талант в землю!
Начались поздравления, восторги, объятия… Послали за русским шампанским.
Клочков растерялся, раскраснелся и от избытка чувств заходил вокруг стола.
— Я в себе этот талант давно уже чувствую! — заговорил он, кашляя и махая руками. — Почти с самого детства… Излагаю я литературно, остроумие есть… сцену знаю, потому — в любителях лет десять терся… Что же еще нужно? Поработать бы только на этом поприще, поучиться… и чем я хуже других?
— Действительно, поучиться… — сказал Замазурин. — Это ты верно… Только вот что, голубчик… Ты меня извини, но я правду… Правда прежде всего… У тебя выведен Клещев, действительный статский советник… Это, друг, нехорошо… Оно-то, в сущности, ничего, но как-то, знаешь, неловко… Генерал, то да се… Брось, брат! Еще наш рассердится, подумает, что ты это на него… Обидно старику станет… А от него мы акроме благодеяний… Наплюй!
— Это правда, — встревожился Клочков. — Нужно будет изменить… Я поставлю везде «ваше высокородие»… Или нет, просто так, без чина… Просто Клещев…
— И вот что еще, — заметил Полумраков. — Это, впрочем, пустяки, но тоже неудобно… глаза режет… У тебя там жених этот, Гранский, говорит Лизе, что ежели родители не захотят, чтоб она за него шла, то он против ихней воли пойдет. Оно-то, может быть, и ничего… может быть, родители и взаправду бывают свиньи в своем тиранстве, но в наш век, как бы этак выразиться… Достанется тебе, чего доброго!
— Да, немножко резко, — согласился Замазурин. — Ты как-нибудь замажь это место… Выкинь также рассуждение про то, как приятно быть тестем начальника. Приятно, а ты смеешься… Этим, брат, шутить нельзя… Наш тоже на бедной женился, так из этого следует, что он скверно поступил? Так, по-твоему? Нешто ему не обидно? Ну, положим, он сидит в театре и видит это самое… Нешто ему приятно? А ведь он же твою руку держал, когда ты с Салалеевым пособия просил! «Он, говорит, человек больной, ему, говорит, деньги нужней, чем Салалееву»… Видишь?
— А ты ведь, признайся, здесь на него намекаешь! — мигнул глазом Булягин.
— И не думал! — сказал Клочков. — Накажи меня бог, совсем ни на кого не намекал!
— Да ну, ну… оставь, пожалуйста! Он, действительно, любит за женским полом бегать… Ты это верно за ним подметил… Только ты тово… частного пристава выпусти… Не нужно… И Гранского этого выпусти… Герой какой-то, чёрт его знает чем занимается, говорит с разными фокусами… Если б ты его осуждал, а то ты, напротив, сочувствуешь… Может быть, он и хороший человек, но… чёрт его разберет! Всё можно подумать…
— А знаете, кто такой Ясносердцев? Эта наш Енякин… На него Клочков намекает… Титулярный советник, с женой вечно дерется и дочка… Он и есть… Спасибо, друг! Так ему, подлецу, и надо! Чтоб не зазнавался!
— Хоть этот, например, Енякин… — вздохнул Замазурин. — Дрянь человек, шельма, а все-таки он всегда тебя к себе приглашает, Настюшу у тебя крестил… Нехорошо, Осип! Выкинь! По-моему… бросил бы лучше! Заниматься этим делом… ей-богу… Разговоры сейчас пойдут: кто, как… почему… И не рад потом будешь!
— Это верно… — подтвердил Полумраков. — Баловство, а из этого баловства такое может выйти, чего и в десять лет не починишь… Напрасно затеваешь, Осип… Не твое и дело… В Гоголи лезть да в Крыловы… Те, действительно, ученые были; а ты какое образование получил? Червяк, еле видим! Тебя всякая муха раздавить может… Брось, брат! Ежели наш узнает, то… Брось!
— Ты порви! — шепнул Булягин. — Мы никому не скажем… Ежели будут спрашивать, то мы скажем, что ты читал нам что-то, да мы не поняли…
— Зачем говорить? Говорить не нужно… — сказал Замазурин. — Ежели спросят, ну, тогда… врать не станешь… Своя рубашка ближе к телу… Вот этак вы понастроите разных пакостей, а потом за вас отдувайся! Мне это хуже всего! С тебя, с больного, и спрашивать не станут, а до нас доберутся… Не люблю, ей-богу!
— Потише, господа… Кто-то идет… Спрячь, Клочков!
Бледный Клочков быстро спрятал тетрадь, почесал затылок и задумался.
— Да, это правда… — вздохнул он. — Разговоры пойдут… поймут различно… Может быть, даже в моем водевиле есть такое, чего нам не видно, а другие увидят… Порву… А вы же, братцы, пожалуйста, тово… никому не говорите…
Принесли русское шампанское… Гости выпили и разошлись…
6. ЭКЗАМЕН НА ЧИН
— Учитель географии Галкин на меня злобу имеет и, верьте-с, я у него не выдержу сегодня экзамента, — говорил, нервно потирая руки и потея, приемщик X—го почтового отделения Ефим Захарыч Фендриков, седой, бородатый человек с почтенной лысиной и солидным животом. — Не выдержу… Это как бог свят… А злится он на меня совсем из-за пустяков-с. Приходит ко мне однажды с заказным письмом и сквозь всю публику лезет, чтоб я, видите ли, принял сперва его письмо, а потом уж прочие. Это не годится… Хоть он и образованного класса, а все-таки соблюдай порядок и жди. Я ему сделал приличное замечание. «Дожидайтесь, — говорю, — очереди, милостивый государь». Он вспыхнул, и с той поры восстает на меня, аки Саул. Сынишке моему Егорушке единицы выводит, а про меня разные названия по городу распускает. Иду я однажды-с мимо трактира Кухтина, а он высунулся с бильярдным кием из окна и кричит в пьяном виде на всю площадь: «Господа, поглядите: марка, бывшая в употреблении, идет!»
Учитель русского языка Пивомедов, стоявший в передней X—го уездного училища вместе с Фендриковым и снисходительно куривший его папиросу, пожал плечами и успокоил:
— Не волнуйтесь. У нас и примера не было, чтоб вашего брата на экзаменах резали. Проформа!
Фендриков успокоился, но ненадолго. Через переднюю прошел Галкин, молодой человек с жидкой, словно оборванной бородкой, в парусинковых брюках и новом синем фраке. Он строго посмотрел на Фендрикова и прошел дальше.
Затем разнесся слух, что инспектор едет. Фендриков похолодел и стал ждать с тем страхом, который так хорошо известен всем подсудимым и экзаменующимся впервые. Через переднюю пробежал на улицу штатный смотритель уездного училища Хамов. За ним спешил навстречу к инспектору законоучитель Змиежалов в камилавке и с наперстным крестом. Туда же стремились и прочие учителя. Инспектор народных училищ Ахахов громко поздоровался, выразил свое неудовольствие на пыль и вошел в училище. Через пять минут приступили к экзаменам.
Проэкзаменовали двух поповичей на сельского учителя. Один выдержал, другой же не выдержал. Провалившийся высморкался в красный платок, постоял немного, подумал и ушел. Проэкзаменовали двух вольноопределяющихся третьего разряда. После этого пробил час Фендрикова…
— Вы где служите? — обратился к нему инспектор.
— Приемщиком в здешнем почтовом отделении, ваше высокородие, — проговорил он, выпрямляясь и стараясь скрыть от публики дрожание своих рук. — Прослужил двадцать один год, ваше высокородие, а ныне потребованы сведения для представления меня к чину коллежского регистратора, для чего и осмеливаюсь подвергнуться испытанию на первый классный чин.
— Так-с… Напишите диктант.
Пивомедов поднялся, кашлянул и начал диктовать густым, пронзительным басом, стараясь уловить экзаменующегося на словах, которые пишутся не так, как выговариваются: «хараша халодная вада, кагда хочица пить» и проч.
Но как ни изощрялся хитроумный Пивомедов, диктант удался. Будущий коллежский регистратор сделал немного ошибок, хотя и напирал больше на красоту букв, чем на грамматику. В слове «чрезвычайно» он написал два «н», слово «лучше» написал «лутше», а словами «новое поприще» вызвал на лице инспектора улыбку, так как написал «новое подприще»; но ведь всё это не грубые ошибки.
— Диктант удовлетворителен, — сказал инспектор.
— Осмелюсь довести до сведения вашего высокородия, — сказал подбодренный Фендриков, искоса поглядывая на врага своего Галкина, — осмелюсь доложить, что геометрию я учил из книги Давыдова, отчасти же обучался ей у племянника Варсонофия, приезжавшего на каникулах из Троице-Сергиевской, Вифанской тож, семинарии. И планиметрию учил и стереометрию… всё как есть…
— Стереометрии по программе не полагается.
— Не полагается? А я месяц над ней сидел… Этакая жалость! — вздохнул Фендриков.
— Но оставим пока геометрию. Обратимся к науке, которую вы, как чиновник почтового ведомства, вероятно, любите. География — наука почтальонов.
Все учителя почтительно улыбнулись. Фендриков был не согласен с тем, что география есть наука почтальонов (об этом нигде не было написано ни в почтовых правилах, ни в приказах по округу), но из почтительности сказал: «Точно так». Он нервно кашлянул и с ужасом стал ждать вопросов. Его враг Галкин откинулся на спинку стула и, не глядя на него, спросил протяжно:
— Э… скажите мне, какое правление в Турции?
— Известно какое… Турецкое…
— Гм!.. турецкое… Это понятие растяжимое. Там правление конституционное. А какие вы знаете притоки Ганга?
— Я географию Смирнова учил и, извините, не отчетливо выучил… Ганг, это которая река в Индии текет… река эта текет в океан.
— Я вас не про это спрашиваю. Какие притоки имеет Ганг? Не знаете? А где течет Аракс? И этого не знаете? Странно… Какой губернии Житомир?
— Тракт 18, место 121.
На лбу у Фендрикова выступил холодный пот. Он замигал глазами и сделал такое глотательное движение, что показалось, будто он проглотил свой язык.
— Как перед истинным богом, ваше высокородие, — забормотал он. — Даже отец протоиерей могут подтвердить… Двадцать один год прослужил и теперь это самое, которое… Век буду бога молить…
— Хорошо, оставим географию. Что вы из арифметики приготовили?
— И арифметику не отчетливо… Даже отец протоиерей могут подтвердить… Век буду бога молить… С самого Покрова учусь, учусь и… ничего толку… Постарел для умственности… Будьте столь милостивы, ваше высокородие, заставьте вечно бога молить.
На ресницах у Фендрикова повисли слезы.
— Прослужил честно и беспорочно… Говею ежегодно… Даже отец протоиерей могут подтвердить… Будьте великодушны, ваше высокородие.
— Ничего не приготовили?
— Всё приготовил-с, но ничего не помню-с… Скоро шестьдесят стукнет, ваше высокородие, где уж тут за науками угоняться? Сделайте милость!
— Уж и шапку с кокардой себе заказал… — сказал протоиерей Змиежалов и усмехнулся.
— Хорошо, ступайте!.. — сказал инспектор.
Через полчаса Фендриков шел с учителями в трактир Кухтина пить чай и торжествовал. Лицо у него сияло, в глазах светилось счастье, но ежеминутное почесывание затылка показывало, что его терзала какая-то мысль.
— Экая жалость! — бормотал он. — Ведь этакая, скажи на милость, глупость с моей стороны!
— Да что такое? — спросил Пивомедов.
— Зачем я стереометрию учил, ежели ее в программе нет? Ведь целый месяц над ней, подлой, сидел. Этакая жалость!
7. НАДЛЕЖАЩИЕ МЕРЫ
Маленький, заштатный городок, которого, по выражению местного тюремного смотрителя, на географической карте даже под телескопом не увидишь, освещен полуденным солнцем. Тишина и спокойствие. По направлению от думы к торговым рядам медленно подвигается санитарная комиссия, состоящая из городового врача, полицейского надзирателя, двух уполномоченных от думы и одного торгового депутата. Сзади почтительно шагают городовые… Путь комиссии, как путь в ад, усыпан благими намерениями. Санитары идут и, размахивая руками, толкуют о нечистоте, вони, надлежащих мерах и прочих холерных материях. Разговоры до того умные, что идущий впереди всех полицейский надзиратель вдруг приходит в восторг и, обернувшись, заявляет:
— Вот так бы нам, господа, почаще собираться да рассуждать! И приятно, и в обществе себя чувствуешь, а то только и знаем, что ссоримся. Да ей-богу!
— С кого бы нам начать? — обращается торговый депутат к врачу тоном палача, выбирающего жертву. — Не начать ли нам, Аникита Николаич, с лавки Ошейникова? Мошенник, во-первых, и… во-вторых, пора уж до него добраться. Намедни приносят мне от него гречневую крупу, а в ней, извините, крысиный помет… Жена так и не ела!
— Ну что ж? С Ошейникова начинать, так с Ошейникова, — говорит безучастно врач.
Санитары входят в «Магазин чаю, сахару и кофию и прочих колоннеальных товаров А. М. Ошейникова» и тотчас же, без длинных предисловий, приступают к ревизии.
— М-да-с… — говорит врач, рассматривая красиво сложенные пирамиды из казанского мыла. — Каких ты у себя здесь из мыла вавилонов настроил! Изобретательность, подумаешь! Э… э… э! Это что же такое? Поглядите, господа! Демьян Гаврилыч изволит мыло и хлеб одним и тем же ножом резать!
— От этого холеры не выйдет-с, Аникита Николаич! — резонно замечает хозяин.
— Оно-то так, но ведь противно! Ведь и я у тебя хлеб покупаю.
— Для кого поблагородней, мы особый нож держим. Будьте покойны-с… Что вы-с…
Полицейский надзиратель щурит свои близорукие глаза на окорок, долго царапает его ногтем, громко нюхает, затем, пощелкав по окороку пальцем, спрашивает:
— А он у тебя, бывает, не с стрихнинами?
— Что вы-с… Помилуйте-с… Нешто можно-с!
Надзиратель конфузится, отходит от окорока и щурит глаза на прейскурант Асмолова и Кo. Торговый депутат запускает руку в бочонок с гречневой крупой и ощущает там что-то мягкое, бархатистое… Он глядит туда, и по лицу его разливается нежность.
— Кисаньки… кисаньки! Манюнечки мои! — лепечет он. — Лежат в крупе и мордочки подняли… нежатся… Ты бы, Демьян Гаврилыч, прислал мне одного котеночка!
— Это можно-с… А вот, господа, закуски, ежели желаете осмотреть… Селедки вот, сыр… балык, изволите видеть… Балык в четверг получил, самый лучшшш… Мишка, дай-ка сюда ножик!
Санитары отрезывают по куску балыка и, понюхав, пробуют.
— Закушу уж и я кстати… — говорит как бы про себя хозяин лавки Демьян Гаврилыч. — Там где-то у меня бутылочка валялась. Пойти перед балыком выпить… Другой вкус тогда… Мишка, дай-ка сюда бутылочку.
Мишка, надув щеки и выпучив глаза, раскупоривает бутылку и со звоном ставит ее на прилавок.
— Пить натощак… — говорит полицейский надзиратель, в нерешимости почесывая затылок. — Впрочем, ежели по одной… Только ты поскорей, Демьян Гаврилыч, нам некогда с твоей водкой!
Через четверть часа санитары, вытирая губы и ковыряя спичками в зубах, идут к лавке Голорыбенко.
Тут, как назло, пройти негде… Человек пять молодцов, с красными, вспотевшими физиономиями, катят из лавки бочонок с маслом.
— Держи вправо!.. Тяни за край… тяни, тяни! Брусок подложи… а, чёрт! Отойдите, ваше благородие, ноги отдавим!
Бочонок застревает в дверях и — ни с места… Молодцы налегают на него и прут изо всех сил, испуская громкое сопенье и бранясь на всю площадь. После таких усилий, когда от долгих сопений воздух значительно изменяет свою чистоту, бочонок, наконец, выкатывается и почему-то, вопреки законам природы, катится назад и опять застревает в дверях. Сопенье начинается снова.
— Тьфу! — плюет надзиратель. — Пойдемте к Шибукину. Эти черти до вечера будут пыхтеть.
Шибукинскую лавку санитары находят запертой.
— Да ведь она же была отперта! — удивляются санитары, переглядываясь. — Когда мы к Ошейникову входили, Шибукин стоял на пороге и медный чайник полоскал. Где он? — обращаются они к нищему, стоящему около запертой лавки.
— Подайте милостыньку, Христа ради, — сипит нищий, — убогому калеке, что милость ваша, господа благодетели… родителям вашим…
Санитары машут руками и идут дальше, за исключением одного только уполномоченного от думы, Плюнина. Этот подает нищему копейку и, словно чего-то испугавшись, быстро крестится и бежит вдогонку за компанией.
Часа через два комиссия идет обратно. Вид у санитаров утомленный, замученный. Ходили они не даром: один из городовых, торжественно шагая, несет лоток, наполненный гнилыми яблоками.
— Теперь, после трудов праведных, недурно бы дрызнуть, — говорит надзиратель, косясь на вывеску «Ренсковый погреб вин и водок». — Подкрепиться бы.
— М-да, не мешает. Зайдемте, если хотите!
Санитары спускаются в погреб и садятся вокруг круглого стола с погнувшимися ножками. Надзиратель кивает сидельцу, и на столе появляется бутылка.
— Жаль, что закусить нечем, — говорит торговый депутат, выпивая и морщась. — Огурчика дал бы, что ли… Впрочем…
Депутат поворачивается к городовому с лотком, выбирает наиболее сохранившееся яблоко и закусывает.
— Ах… тут есть и не очень гнилые! — как бы удивляется надзиратель. — Дай-ка и я себе выберу! Да ты поставь здесь лоток… Какие лучше — мы выберем, почистим, а остальные можешь уничтожить. Аникита Николаич, наливайте! Вот так почаще бы нам собираться да рассуждать. А то живешь-живешь в этой глуши, никакого образования, ни клуба, ни общества — Австралия, да и только! Наливайте, господа! Доктор, яблочек! Самолично для вас очистил!
…………………….
— Ваше благородие, куда лоток девать прикажете? — спрашивает городовой надзирателя, выходящего с компанией из погреба.
— Ло…лоток? Который лоток? П-понимаю! Уничтожь вместе с яблоками… потому — зараза!
— Яблоки вы изволили скушать!
— А-а… очень приятно! Послушш… поди ко мне домой и скажи Марье Власьевне, чтоб не сердилась… Я только на часок… к Плюнину спать… Понимаешь? Спать… объятия Морфея. Шпрехен зи деич, Иван Андреич.
И, подняв к небу глаза, надзиратель горько качает головой, растопыривает руки и говорит:
— Так и вся жизнь наша!
8. РАЗГОВОР ЧЕЛОВЕКА С СОБАКОЙ
Была лунная морозная ночь. Алексей Иваныч Романсов сбил с рукава зеленого чёртика, отворил осторожно калитку и вошел во двор.
— Человек, — философствовал он, обходя помойную яму и балансируя, — есть прах, мираж, пепел… Павел Николаич губернатор, но и он пепел. Видимое величие его — мечта, дым… Дунуть раз и — нет его!
— Рррр… — донеслось до ушей философа.
Романсов взглянул в сторону и в двух шагах от себя увидел громадную черную собаку из породы степных овчарок и ростом с доброго волка. Она сидела около дворницкой будки и позвякивала цепью. Романсов поглядел на нее, подумал и изобразил на своем лице удивление. Затем он пожал плечами, покачал головой и грустно улыбнулся.
— Рррр… — повторила собака.
— Нне понимаю! — развел руками Романсов. — И ты… ты можешь рычать на человека? А? Первый раз в жизни слышу. Побей бог… Да нешто тебе не известно, что человек есть венец мироздания? Ты погляди… Я подойду к тебе… Гляди вот… Ведь я человек? Как, по-твоему? Человек я или не человек? Объясняй!
— Рррр… Гав!
— Лапу! — протянул Романсов собаке руку. — Ллапу! Не даете? Не желаете? И не нужно. Так и запишем. А пока позвольте вас по морде… Я любя…
— Гав! Гав! Ррр… гав! Авав!
— Аааа… ты кусаться? Очень хорошо, ладно. Так и будем помнить. Значит, тебе плевать на то, что человек есть венец мироздания… царь животных? Значит, из этого следует, что и Павла Николаича ты укусить можешь? Да? Перед Павлом Николаичем все ниц падают, а тебе что он, что другой предмет — всё равно?
Так ли я тебя понимаю? Ааа… Так, стало быть, ты социалист? Постой, ты мне отвечай… Ты социалист?
— Ррр… гав! гав!
— Постой, не кусайся… О чем, бишь, я?.. Ах, да, насчет пепла. Дунуть и — нет его! Пфф! А для чего живем, спрашивается? Родимся в болезнях матери, едим, пьем, науки проходим, помираем… а для чего всё это? Пепел! Ничего не стоит человек! Ты вот собака и ничего не понимаешь, а ежели бы ты могла… залезть в душу! Ежели бы ты могла в психологию проникнуть!
Романсов покрутил головой и сплюнул.
— Грязь… Тебе кажется, что я, Романсов, коллежский секретарь… царь природы… Ошибаешься! Я тунеядец, взяточник, лицемер!.. Я гад!
Алексей Иваныч ударил кулаком себя по груди и заплакал.
— Наушник, шептун… Ты думаешь, что Егорку Корнюшкина не через меня прогнали? А? А кто, позвольте вас спросить, комитетские двести рублей зажилил да на Сургучова свалил? Нешто не я? Гад, фарисей… Иуда! Подлипала, лихоимец… сволочь!
Романсов вытер рукавом слезы и зарыдал.
— Кусай! Ешь! Никто отродясь мне путного слова не сказал… Все только в душе подлецом считают, а в глаза кроме хвалений да улыбок — ни-ни! Хоть бы раз кто по морде съездил да выругал! Ешь, пес! Кусай! Рррви анафему! Лопай предателя!
Романсов покачнулся и упал на собаку.
— Так, именно так! Рви мордализацию! Не жалко! Хоть и больно, а не щади. На, и руки кусай! Ага, кровь течет! Так тебе и нужно, шмерцу! Так! Мерси, Жучка.. или как тебя? Мерси… Рви и шубу. Всё одно, взятка… Продал ближнего и купил на вырученные деньги шубу… И фуражка с кокардой тоже… Однако о чем, бишь, я?.. Пора идти… Прощай, собачечка… шельмочка…
— Рррр.
Романсов погладил собаку и, дав ей еще раз укусить себя за икру, запахнулся в шубу и, пошатываясь, побрел к своей двери…
Проснувшись на другой день в полдень, Романсов увидел нечто необычайное. Голова, руки и ноги его были в повязках. Около кровати стояли заплаканная жена и озабоченный доктор.
9. В НОМЕРАХ
— Послушайте, милейший! — набросилась на хозяина багровая и брызжущая жилица 47-го номера, полковница Нашатырина. — Или дайте мне другой номер, или же я совсем уеду из ваших проклятых номеров! Это вертеп! Помилуйте, у меня дочери взрослые, а тут день и ночь одни только мерзости слышишь! На что это похоже? День и ночь! Иной раз он такое выпалит, что просто уши вянут! Просто как извозчик! Хорошо еще, что мои бедные девочки ничего не понимают, а то хоть на улицу с ними беги… Он и сейчас что-то говорит! Вы послушайте!
— Я, братец ты мой, еще лучше случай знаю, — донесся хриплый бас из соседнего номера. — Помнишь ты поручика Дружкова? Так вот этот самый Дружков делает однажды клопштосом желтого в угол и по обыкновению, знаешь, высоко ногу задрал… Вдруг что-то: тррресь! Думали сначала, что он на бильярде сукно порвал, а как поглядели, братец ты мой, у него Соединенные Штаты по всем швам! Так высоко задрал, бестия, ногу, что ни одного шва не осталось… Ха-ха-ха. А тут в это время дамы были… между прочим, жена этой слюни — подпоручика Окурина… Окурин взбеленился… Как он, мол, смеет вести себя неприлично при его жене? Слово за слово… знаешь, ведь, наших!.. Посылает Окурин к Дружкову секундантов, а Дружков не будь глуп и скажи… ха-ха-ха… и скажи: «Пусть он посылает не ко мне, а к портному, который шил мне эти штаны. Он ведь виноват!» — Ха-ха-ха… Ха-ха-ха!
Лиля и Мила, дочки полковницы, сидевшие у окна и подпиравшие кулаками пухлые щеки, потупили заплывшие глазки и вспыхнули.
— Теперь вы слышали? — продолжала Нашатырина, обращаясь к хозяину. — И это, по-вашему, ничего? Я, милостивый государь, полковница! Муж мой воинским начальником! Я не позволю, чтобы почти в моем присутствии какой-нибудь извозчик говорил такие мерзости!
— Он, сударыня, не извозчик, а штабс-капитан Кикин… Из благородных-с.
— Если он забыл свое благородство до такой степени, что выражается, как извозчик, то он заслуживает еще большего презрения! Одним словом, не рассуждайте, а извольте принять меры!
— Но что же я могу сделать, сударыня? Не вы одни жалуетесь, все жалуются, — да что же я с ним сделаю? Придешь к нему в номер и начнешь стыдить: «Ганнибал Иваныч! Бога побойтесь! Совестно!», а он сейчас к лицу с кулаками и разные слова: «На-кося выкуси» и прочее. Безобразие! Проснется утром и давай ходить по коридору в одном, извините, нижнем. А то вот возьмет револьвер в пьяном виде и давай садить пули в стену. Днем винище трескает, ночью в карты режется… А после карт драка… От жильцов совестно!
— Что же вы не откажете этому негодяю?
— Да нешто выкуришь этакого? Задолжал за три месяца, уж мы и денег не просим, уходи только, сделай милость… Мировой присудил ему номер очистить, а он и на апелляцию и на кассацию, да так и тянет… Горе да и только! Господи, а человек-то какой! Молодой, красивый, умственный… Когда не выпивши, лучше и человека не надо. Намедни пьян не был и весь день родителям письма писал.
— Бедные родители! — вздохнула полковница.
— Известно, бедные! Нешто приятно иметь такого лодыря? И ругают его, и из номеров гонят, и нет того дня, чтоб за скандалы не судился. Горе!
— Бедная, несчастная жена! — вздохнула полковница.
— Он, сударыня, не женат. Где уж ему! Была бы цела одна голова — и за то благодарить бога…
Полковница прошлась из угла в угол.
— Не женатый, вы говорите? — спросила она.
— Никак нет, сударыня.
Полковница опять прошлась из угла в угол и подумала немного.
— Гм!.. Не женат… — проговорила она в раздумье. — Гм!.. Лиля и Мила, не сидите у окна — сквозит! Как жаль! Молодой человек и так себя распустил! А всё отчего? Влияния хорошего нет! Нет матери, которая бы… Не женат? Ну, вот… так и есть… Пожалуйста, будьте так добры, — продолжала полковница мягко, подумав, — сходите к нему и от моего имени попросите, чтобы он… воздержался от выражений… Скажите: полковница Нашатырина просила… С дочерями, скажите, в 47-м номере живет… из своего имения приехала…
— Слушаю-с.
— Так и скажите: полковница с дочерями. Пусть хоть придет извиниться… Мы после обеда всегда дома. Ах, Мила, закрой окно!
— Ну, на что вам, мама, сдался этот… забулдыга? — протянула Лиля по уходе хозяина. — Нашли кого приглашать! Пьяница, буян, оборванец!
— Ах, не говори, ma chère!... Вы вечно так говорите, ну и… сидите вот! Что ж? Какой бы он ни был, а все же пренебрегать не следует… Всяк злак на пользу человека. Кто знает? — вздохнула полковница, заботливо оглядывая дочерей. — Может быть, тут ваша судьба. Оденьтесь же на всякий случай…
10. АПТЕКАРША
Городишко Б., состоящий из двух-трех кривых улиц, спит непробудным сном. В застывшем воздухе тишина. Слышно только, как где-то далеко, должно быть, за городом, жидким, охрипшим тенорком лает собака. Скоро рассвет.
Всё давно уже уснуло. Не спит только молодая жена провизора Черномордика, содержателя б—ской аптеки. Она ложилась уже три раза, но сон упрямо не идет к ней — и неизвестно отчего. Сидит она у открытого окна, в одной сорочке, и глядит на улицу. Ей душно, скучно, досадно… так досадно, что даже плакать хочется, а отчего — опять-таки неизвестно. Какой-то комок лежит в груди и то и дело подкатывает к горлу… Сзади, в нескольких шагах от аптекарши, прикорнув к стене, сладко похрапывает сам Черномордик. Жадная блоха впилась ему в переносицу, но он этого не чувствует и даже улыбается, так как ему снится, будто все в городе кашляют и непрерывно покупают у него капли датского короля. Его не разбудишь теперь ни уколами, ни пушкой, ни ласками.
Аптека находится почти у края города, так что аптекарше далеко видно поле… Она видит, как мало-помалу белеет восточный край неба, как он потом багровеет, словно от большого пожара. Неожиданно из-за отдаленного кустарника выползает большая, широколицая луна. Она красна (вообще луна, вылезая из-за кустов, всегда почему-то бывает ужасно сконфужена).
Вдруг среди ночной тишины раздаются чьи-то шаги и звяканье шпор. Слышатся голоса.
«Это офицеры от исправника в лагерь идут», — думает аптекарша.
Немного погодя показываются две фигуры в белых офицерских кителях: одна большая и толстая, другая поменьше и тоньше… Они лениво, нога за ногу, плетутся вдоль забора и громко разговаривают о чем-то. Поравнявшись с аптекой, обе фигуры начинают идти еще тише и глядят на окна.
— Аптекой пахнет… — говорит тонкий. — Аптека и есть! Ах, помню… На прошлой неделе я здесь был, касторку покупал. Тут еще аптекарь с кислым лицом и с ослиной челюстью. Вот, батенька, челюсть! Такой именно Сампсон филистимлян избивал.
— М-да… — говорит толстый басом. — Спит фармация! И аптекарша спит. Тут, Обтесов, аптекарша хорошенькая.
— Видел. Мне она очень понравилась… Скажите, доктор, неужели она в состоянии любить эту ослиную челюсть? Неужели?
— Нет, вероятно, не любит, — вздыхает доктор с таким выражением, как будто ему жаль аптекаря. — Спит теперь мамочка за окошечком! Обтесов, а? Раскинулась от жары… ротик полуоткрыт… и ножка с кровати свесилась. Чай, болван аптекарь в этом добре ничего не смыслит… Ему, небось, что женщина, что бутыль с карболкой — всё равно!
— Знаете что, доктор? — говорит офицер, останавливаясь. — Давайте-ка зайдем в аптеку и купим чего-нибудь! Аптекаршу, быть может, увидим.
— Выдумал — ночью!
— А что же? Ведь они и ночью обязаны торговать. Голубчик, войдемте!
— Пожалуй…
Аптекарша, спрятавшись за занавеску, слышит сиплый звонок. Оглянувшись на мужа, который храпит по-прежнему сладко и улыбается, она набрасывает на себя платье, надевает на босую ноту туфли и бежит в аптеку.
За стеклянной дверью видны две тени… Аптекарша припускает огня в лампе и спешит к двери, чтобы отпереть, и ей уже не скучно, и не досадно, и не хочется плакать, а только сильно стучит сердце. Входят толстяк доктор и тонкий Обтесов. Теперь уж их можно рассмотреть. Толстобрюхий доктор смугл, бородат и неповоротлив. При каждом малейшем движении на нем трещит китель и на лице выступает пот. Офицер же розов, безус, женоподобен и гибок, как английский хлыст.
— Что вам угодно? — спрашивает их аптекарша, придерживая на груди платье.
— Дайте… эээ… на пятнадцать копеек мятных лепешек!
Аптекарша не спеша достает с полки банку и начинает вешать. Покупатели, не мигая, глядят на ее спину; доктор жмурится, как сытый кот, а поручик очень серьезен.
— Первый раз вижу, что дама в аптеке торгует, — говорит доктор.
— Тут ничего нет особенного… — отзывается аптекарша, искоса поглядывая на розовое лицо Обтесова. — Муж мой не имеет помощников, и я ему всегда помогаю.
— Тэк-с… А у вас миленькая аптечка! Сколько тут разных этих… банок! И вы не боитесь вращаться среди ядов! Бррр!
Аптекарша запечатывает пакетик и подает его доктору. Обтесов подает ей пятиалтынный. Проходит полминуты в молчании… Мужчины переглядываются, делают шаг к двери, потом опять переглядываются.
— Дайте на десять копеек соды! — говорит доктор.
Аптекарша опять, лениво и вяло двигаясь, протягивает руку к полке.
— Нет ли тут, в аптеке, чего-нибудь этакого… — бормочет Обтесов, шевеля пальцами, — чего-нибудь такого, знаете ли, аллегорического, какой-нибудь живительной влаги… зельтерской воды, что ли? У вас есть зельтерская вода?
— Есть, — отвечает аптекарша.
— Браво! Вы не женщина, а фея. Сочините-ка нам бутылочки три!
Аптекарша торопливо запечатывает соду и исчезает в потемках за дверью.
— Фрукт! — говорит доктор, подмигивая. — Такого ананаса, Обтесов, и на острове Мадейре не сыщете. А? Как вы думаете? Однако… слышите храп? Это сам господин аптекарь изволят почивать.
Через минуту возвращается аптекарша и ставит на прилавок пять бутылок. Она только что была в погребе, а потому красна и немножко взволнованна.
— Тсс… тише, — говорит Обтесов, когда она, раскупорив бутылки, роняет штопор. — Не стучите так, а то мужа разбудите.
— Ну, так что же, если и разбужу?
— Он так сладко спит… видит вас во сне… За ваше здоровье!
— И к тому же, — басит доктор, отрыгивая после зельтерской, — мужья такая скучная история, что хорошо бы они сделали, если б всегда спали. Эх, к этой водице да винца бы красненького!
— Чего еще выдумали! — смеется аптекарша.
— Великолепно бы! Жаль, что в аптеках не продают спиритуозов! Впрочем… вы ведь должны продавать вино как лекарство. Есть у вас vinum gallicum rubrum?
— Есть.
— Ну вот! Подавайте нам его! Чёрт его подери, тащите его сюда!
— Сколько вам?
— Quantum satis!.. Сначала вы дайте нам в воду по унцу, а потом мы увидим… Обтесов, а? Сначала с водой, а потом уже per se…
Доктор и Обтесов присаживаются к прилавку, снимают фуражки и начинают пить красное вино.
— А вино, надо сознаться, препаскуднейшее! Vinum plochissimum! Впрочем, в присутствии… эээ… оно кажется нектаром. Вы восхитительны, сударыня! Целую вам мысленно ручку.
— Я дорого дал бы за то, чтобы сделать это не мысленно! — говорит Обтесов. — Честное слово! Я отдал бы жизнь!
— Это уж вы оставьте… — говорит госпожа Черномордик, вспыхивая и делая серьезное лицо.
— Какая, однако, вы кокетка! — тихо хохочет доктор, глядя на нее исподлобья, плутовски. — Глазенки так и стреляют! Пиф! паф! Поздравляю: вы победили! Мы сражены!
Аптекарша глядит на их румяные лица, слушает их болтовню и скоро сама оживляется. О, ей уже так весело! Она вступает в разговор, хохочет, кокетничает и даже, после долгих просьб покупателей, выпивает унца два красного вина.
— Вы бы, офицеры, почаще в город из лагерей приходили, — говорит она, — а то тут ужас какая скука. Я просто умираю.
— Еще бы! — ужасается доктор. — Такой ананас… чудо природы и — в глуши! Прекрасно выразился Грибоедов: «В глушь! в Саратов!» Однако нам пора. Очень рад познакомиться… весьма! Сколько с нас следует?
Аптекарша поднимает к потолку глаза и долго шевелит губами.
— Двенадцать рублей сорок восемь копеек! — говорит она.
Обтесов вынимает из кармана толстый бумажник, долго роется в пачке денег и расплачивается.
— Ваш муж сладко спит… видит сны… — бормочет он, пожимая на прощанье руку аптекарши.
— Я не люблю слушать глупостей…
— Какие же это глупости? Наоборот… это вовсе не глупости… Даже Шекспир сказал: «Блажен, кто смолоду был молод!»
— Пустите руку!
Наконец покупатели, после долгих разговоров, целуют у аптекарши ручку и нерешительно, словно раздумывая, не забыли ли они чего-нибудь, выходят из аптеки.
А она быстро бежит в спальню и садится у того же окна. Ей видно, как доктор и поручик, выйдя из аптеки, лениво отходят шагов на двадцать, потом останавливаются и начинают о чем-то шептаться. О чем? Сердце у нее стучит, в висках тоже стучит, а отчего — она и сама не знает… Бьется сердце сильно, точно те двое, шепчась там, решают его участь.
Минут через пять доктор отделяется от Обтесова и идет дальше, а Обтесов возвращается. Он проходит мимо аптеки раз, другой… То остановится около двери, то опять зашагает… Наконец осторожно звякает звонок.
— Что? Кто там? — вдруг слышит аптекарша голос мужа. — Там звонят, а ты не слышишь! — говорит аптекарь строго. — Что за беспорядки!
Он встает, надевает халат и, покачиваясь в полусне, шлепая туфлями, идет в аптеку.
— Чего… вам? — спрашивает он у Обтесова.
— Дайте… дайте на пятнадцать копеек мятных лепешек.
С бесконечным сопеньем, зевая, засыпая на ходу и стуча коленями о прилавок, аптекарь лезет на полку и достает банку…
Спустя две минуты аптекарша видит, как Обтесов выходит из аптеки и, пройдя несколько шагов, бросает на пыльную дорогу мятные лепешки. Из-за угла навстречу ему идет доктор… Оба сходятся и, жестикулируя руками, исчезают в утреннем тумане.
— Как я несчастна! — говорит аптекарша, со злобой глядя на мужа, который быстро раздевается, чтобы опять улечься спать. — О, как я несчастна! — повторяет она, вдруг заливаясь горькими слезами. — И никто, никто не знает…
— Я забыл пятнадцать копеек на прилавке, — бормочет аптекарь, укрываясь одеялом. — Спрячь, пожалуйста, в конторку…
И тотчас же засыпает.
Примечания
E-BOOK
[1] translated here into English for the first time.
[2] by Ray, with the precious help of DeepL and Google Translate.
[3] vinum gallicum rubrum – French red wine
[4] Quantum satis! – as much as is needed!
[5] per se – pure
[6] Vinum plochissimum! – the worst wine!
[7] Alexandre Griboyedov – polyglot Russian diplomat and playwright (1795- 1829), author of the immortal classic Woe From Wit, one of the most brilliant spirits of his time, ambassador to Persia at the age of 34, who was famously massacred in Teheran with all the embassy staff by a fanatical mob incited to a fever pitch by mullahs because he had refused to release to them Armenian slaves from the Shah’s harem who had fled to the Russian embassy for protection after the Persian defeat in the Russian-Persian war of 1827-28.